Настала белая птица

Васильева Елизавета Валерьевна родилась в 1984 году в городе Иваново, окончила филологический факультет Ивановского Государственного Университета, преподавала культурологию в Казанском Государственном Университете (г. Казань). Стихи публиковались в «Литературной газете», в журнале «Poetry Monthly» (Китай), в антологии «Братская колыбель» и интернет-изданиях. Любит кошек и не любит бабочек.

Елизавета Васильева – поэт романтический в подлинном туманно-германском смысле этого слова (или нео-нео-неоромантический). Она часто не видит и

не желает видеть подробностей и конкретностей, она – то где-то в небе, то где-то под землей, то где-то внутри своего тела и т.п., но всегда – далеко (весьма по классическим романтическим канонам), никогда – рядом. Ее стихи – это некие непреднамеренные визионерские колдовские музыкальные пассажи и пассы, структурируемые внутриприсущей филологической культурой. Она нередко «ловит» и записывает тексты без помарок, боится по-другому, чтобы «приемник» не сломался – ужасно трансцендентно-правдивые тексты, до надоедливости, потому что все время с постоянным углублением в тему напоминают, например, о еврипидовом, заявлении: «кто знает, может, жизнь есть смерть, а смерть есть жизнь». В этом поэтическом мире уже не «срабатывают» традиционные противопоставления: жизнь – смерть, небо – земля, реальное – ирреальное, добро – зло, имя – предмет, мужское – женское, любовь – абсолютный индифферентизм, целомудрие – сладострастие и т. п.

Елизавета Васильева не знает, что хочет сказать и не может знать. Одна из главных черт ее поэзии – визионерское воздержание от суждения при ощущении потустороннего. Она видит и слышит духов, что ли, – некие трансцендентные сущности-имена. Всевозможные евы, анны, белоснежки порхают вокруг нее, в ней и ее текстах. Она свидетельствует – и только. Ее стихи, как лучи энергии, пронзают насквозь, сопротивляясь интерпретации, и меняют на мгновение чтения (впрочем, пожалуй, не только на это мгновение) существо читателя. Так мы иногда не можем вспомнить, что нам снилось, но остается настроение не припомненного сна.

Елизавета Васильева крайне зыбко ощущает себя в действительности. Но инстинкт самосохранения все же требует минимальной основательности. Наверное, чтобы хоть как-нибудь укорениться, она, свидетельствуя, поневоле создает свой фантомный мир, заклиная и колдуя непонятными и непонятыми словами и фразами, услышанными от духов. Мир романтический, но создателю его присущ неизбежный визионерский позитивизм: все явления – человеческие и нечеловеческие – уравниваются в сетке каких-то отнюдь не каждым уловимых общих давящих закономерностей. Мир жутковатый, но ровно настолько, насколько жутковато все прекрасное, если его попристальней рассмотреть.

Игорь ЖуковДед Мороз любит Инну ибоее имя похоже на иней небадворы мостовая стены как быоткрытые настежь дрожью ознобатрамваи троллейбусы есть еще разве чтоза окнами слово Адмиралтейство словноиглой каждой складки привычной шторкичерез дорогу третье окно слевазнать когда Дед Мороз – смелостьИнна мертва не похожа не просит босаясугробы, асфальта нет, обнаженности малостьмалейшая малость не мерзнуть плясать не таятьи он возвращается под Новый Год к Иннек босым ступням и нагим настежь окнамна иней похоже небо, дворы и саниребенка идущего по замерзшей воде с нимбом когда он приходит домойс потолка его гостинойпадают яблокияблокиэто значит я стою под водойзамерла

как стрелаа вокруг все шевелитсяобвивает меняи я раню я выбиваю из небавыпиваю дыханье своим остриеми одетая в бронзовую чешуюпродолжаю гудеть глухо гудетьа потом и вовсе становлюсьчем-то бесформенно-мохнатымкак расцветающая метлаон скажет я умерла былаа я не была умерлая же не камень если бы мы хоть раз встретилисьпо пути друг к другу в трамваеты запомнил бы номер моего билетая запомнила бы размер твоей обувии потом снова встретившись по пути друг к другу в трамваеты сказал бы 23014я сказала бы август в окнев верхнем правом углу окнаты сказал бы нарисовал бы там августя сказала бы нарисовала бы треугольникты сказал бы нарисовал бы улыбкуя сказала бы нарисовала бы поцелуйты сказал бы нарисовал бы стер частичку БЫя сказала бы нарисовала бы частичку БЫи вышла на твоей остановке еще маленькая былаходила в детский сад трепеталаот слова любовник сама не зналане понимала от чего этот трепет —кругом буквально сплошной детский лепетнадо бы старшебыло 4 годикаа он тогда как раз женилсяна первой этой она и сейчас впрочемжена а не на правах птичьиха воспитательница в детсаде —женщина в климаксепривела в группу дочку свою – блаженнуюподумала тогда что только на таких и женятсяэта блаженная всегда мечтала(этот факт и сблизил сначала)и теперь ездит в том же трамваекогда трамвай от него домой возвращаетвообще городок маленькиймужчин хороших малоэто и в 4 и в 14 понимала будто рыба на Лунесловно семечко в арбузекак скользящая медузаходит яблоко во мнепоскользнулось – упадети покатится без деласловно бы давно созрелословно завтра расцвететах мой грех во мне горитя Лолита или Еваяблоко как королевасмотрит в небо изнутри она стояла и смотрелакак в небе в белых одеждах в розовых мечтах в наручникахплыла ее теньона пошла за хлебомпо дороге встретиласоседку умерла вернуласьпроверить заперта ли дверьдверь былазаперта но не та а утюг был включени записка:«Я птица стала улетелана юг отсюда точнеена юго-запад корочевернулась к мужу Пока»и подпись совсем незнакомая«Люба»а она и так усталачто за Люба была выяснять не сталапо стене оседалатень по небу летала рыдала летала