Наследство
Шрифт:
– А вот другой пример: Столыпин, который пытался крестьян на отруба загонять, что из этого получил? Всего одиннадцать процентов семей ушли на хутора. Я вам, конечно, исторические вещи говорю, но думаю, что они и на нынешний день актуальны.
Трофимов покачал головой.
– Не я этот разговор затеял – сами люди. Разве не видят, что идёт атака на колхоз, на землю? А они на ней родились, здесь жили их отцы, деды. Разве можно выталкивать их с этой земли?
– Их никто и не выталкивает, – развёл руками Безукладов, – только разумное решение предлагают. А некоторые, вместо того чтобы вести государственную
Трофимов кивнул.
– А раз понятно, принимайте решение, – сказал Безукладов. – Принимайте, и в добрый час!
Трофимов встал.
– Нет, решение мы принимать не будем! Совесть, знаете ли, не позволяет.
– Значит, совесть? – усмехнулся Безукладов. – А мы её, выходит, растеряли? Да вы опасный человек, Трофимов, зря вам власть доверили…
– Народ доверил, – сказал Трофимов тихо, словно вытолкнул слова сквозь сжатые губы.
– Народ, говорите? Нет, не народ, а мы, партия, вот кто. Ну ладно, идите…
Когда дверь за Трофимовым захлопнулась, Кудрявцев воскликнул:
– Мальчишка!
– Ищите ему замену, – буркнул Безукладов. – И чем скорее, тем лучше. А это, что там Герцен говорил, вы для меня перепишите. Что-то много желающих колхозный строй расшатать появилось…
Недели через полторы Бобров попросил девятиклассников остаться после уроков. Ребята посмотрели на него с любопытством, и Евгений Иванович объяснил:
– Должок за мной есть. Помните, я на один ваш вопрос не ответил? Да и посоветоваться надо. А впрочем, дело это добровольное…
После уроков в классе сидели все ученики. И Бобров заговорил. Он говорил про русский чернозём, про простого агронома Николая Спиридоновича Белова, про исчезающую силу земли, на которой они живут и на которой им предстоит стать взрослыми, растить своих детей и внуков.
Говорил он долго, вспомнил о великом подвижнике Докучаеве, посвятившем свою жизнь русскому чернозёму, о князе Викторе Васильчикове, который одним из первых в России забил тревожный набат по родной земле.
– В прошлый раз мне задали вопрос, почему я ушёл из колхоза. Кажется, ты, Глебов, задал? – Евгений Иванович посмотрел на вихрастого паренька. – Так вот, отвечаю тебе и всем остальным, только как бы это понятнее объяснить… Когда великая боль вселяется в душу, трудно мириться с несправедливым отношением к земле. Вот и не понравился я кое-кому, потому и пришлось уйти… – Бобров сделал паузу, а потом сказал: – Но оставил я вас, собственно, не для этого. Давайте о деле поговорим, весна ведь скоро…
– Ну и что? – спросил кто-то, но на него сразу шикнули, и в классе снова воцарилась тишина.
– А то, что весной каждый человек стремится в поле, на простор. Вот я и подумал: может, и нам взяться за дело?
– Да у нас же производственная бригада есть, – Лена Крылова, худенькая девочка, поднялась из-за парты. – Мы свёклу обрабатываем…
– Знаете, – Бобров говорил тихо, рассудительно, – я думал об этом, ещё когда в колхозе
– Как? – послышалось из класса.
– А так. Взять, скажем, несколько гектаров земли и попытаться на ней вырастить свёклу без применения ручного труда, машинами, как делают лучшие механизаторы.
– Да у нас и машин-то нет, – сказал Коля Дрёмов, сын бригадира.
– Технику в колхозе попросить можно. Но самое главное – землю нам надо в аренду взять. Чтобы она нашей, кровной была, чтоб и пахоту, и сев, и уборку самим проводить…
– А кто на комбайн сядет?
– Поднимите руку, кто летом на комбайнах штурвальным работал.
Несколько рук, в том числе и Коли Дрёмова, взметнулись над партами, и Бобров засмеялся:
– Вот видите, сколько у нас комбайнёров!
– А когда мы возьмёмся за дело? – спросил Коля.
– Погоди, не спеши, мы ведь ещё не выяснили, все ли хотят этим заниматься?
– Все! Все! – В классе сразу стало шумно.
– Ладно. – На душе у Боброва посветлело, как после летнего дождя, и он заговорил громче: – Теперь мне ваше мнение известно. Спасибо, что поддержали. Значит, будем начинать?
– А продукцию куда потом девать? – спросил опять Коля Дрёмов.
Кто-то крикнул:
– Делим шкуру неубитого медведя!
Но Бобров поднял руку, успокоил класс:
– Напрасно шумите, Коля правильный вопрос задал. В самом деле, вот вырастим мы урожай, а дальше?
– На рынок отвезём, – Валера Лебедев с третьей парты лукаво посмотрел на Боброва.
– Может, и на рынок. Это же будет наша продукция, так что мы сами ею и будем распоряжаться, кроме той части, которую должны отдать за предоставленную технику, землю.
– Нам надо на экскурсию деньги заработать, – предложил Валера, – на юг поехать. Я никогда в жизни горы не видел…
– Можно и на экскурсию. Только я думаю, надо нам что-то и для школы приобрести, как память. Ведь вы скоро закончите учёбу и разлетитесь кто куда.
– Конечно, конечно, – закивали головой ребята.
Бобров отпустил учеников, а сам остался в классе и задумался. Наверное, у каждого человека возникает порой потребность побыть в одиночестве, поразмыслить в тиши. Где-то читал он, что одиночество – это своеобразный способ мыслить, жить вне жизни. Нет-нет, сейчас Бобров не собирался жить вне жизни, но обдумать ещё результат сегодняшнего разговора, сконцентрировать, отшлифовать мысли надо было одному.
Идея об аренде, самостоятельности на земле не покидала его давно, и чем дольше думал об этом Бобров, тем отчётливее понимал: на каждом, даже крохотном участке должен быть хозяин, ответственный человек, и только тогда земля в полной мере откликнется на теплоту человеческих рук. А школьники? Разве они, завтрашние хлеборобы, будущие кормильцы страны, не должны понять это уже теперь?
Сейчас часто слышны разговоры о будущем деревни. Он твёрдо убеждён: ребят надо здесь удержать, ведь кто родился на этой земле, впитал её пот и соль, лишь тот и сможет стать её настоящим хозяином.