Наследство
Шрифт:
— Вам мало наших страданий!
Рубаха его треснула, именинник, протянув руку, обрадованно разодрал ее дальше. Хазин снова зарычал, увернулся еще раз, смахивая на пол вокруг себя со стола тарелки и чашки. С хохотом его повалили на кушетку возле Медика, который тотчас же встал по другую сторону, у стены, не желая участвовать в этой возне.
Захар, сокрушенно качая головой, сказал ему:
— Ты хочешь судить, ты хочешь судить людей. Вот в чем дело.
Ольга сказала почти про себя, так, чтобы Мелик не слышал:
— Это уж, наверно, свойство человека — суметь
Захар важно заметил:
— Вся суть здесь в том, какие принципы взяты за основу деятельности. Вся суть в том, чтобы избрать такие принципы, из которых никаким манером нельзя было бы, доведя их до логического конца, извлечь кровавых последствий. Коммунисты, как мы знаем, вообще не боятся этого, так что это очень легко. Христианские принципы тоже допускают такую интерпретацию. Недаром коммунизм — это и есть перевернутое христианство. Из исламских, из еврейских можно извлечь эти следствия безусловно! Все эти движения ведь и оканчивались резней.
— Так это все можно перевернуть наизнанку, — сказала Таня, осмелев.
— Нет, не все.
— А что же нет?
— Учение принца Гаутамы, — торжествуя и отчасти паясничая, чтобы его все же нельзя было втянуть в серьезный разговор, объявил он, — Гаутамы, Сакья-Муни, царевича Сидхарты! Вот, может быть, единственное на земле учение, которое такому искажению не поддается…
— Да, вы правы, правы, — крикнул ему со своего места Митя, который не хотел показать, что произошло что-то особенное. — А вы напрасно спорите, — сказал он Тане. — Это действительно так. Но мы плохо представляем себе богатство этого учения.
Эссеист поморщился:
— Вот это уже вздор. Мы достаточно его чувствуем. Я утверждаю, что основную интуицию любой религиозной доктрины мог почувствовать верно.
— Нет, я все же считаю необходимым изучать санскрит, — возразил Митя.
— Я понимаю вас. Мы оба с вами ищем всечеловечности, — сказал эссеист. — Хотя и идем к ней разными путями.
За тем концом стола, однако, начали уже подниматься, толкая друг друга и перелезая через еще сидевших. Лев Владимирович пропустил свою соседку; она протянула ему руку, и он тоже поднялся, опираясь ей на руку, а потом на плечо. Мелик поймал устремленный на них Танин взгляд, показав зубы, улыбнулся и сделал знак Вирхову, что хочет что-то сказать ему.
Вирхов выбрался вслед за Таней и, извинившись, отошел с Медиком в сторону.
— Ну что? — саркастически сказал Мелик. — Поговорили об умном? Прекрасно! Но я хотел поговорить с тобой о вещах несколько более близких, о более конкретных… Ты помнишь, о чем мы на днях говорили?
— Да, разумеется.
На днях, когда он был у Медика, туда же пришел Хазин и, зная, что имеет дело с мужчинами, с людьми надежными и благожелательными, открыто жаловался, что «демократическое движение, едва возникнув, переживает кризис: единицы способны по-настоящему делать что-то, изобретенные формы однообразны и неэффективны, наконец, нет идей, нужны новые идеи, иначе все тонет в разговорах и разногласиях, которые,
Мелик в такт его словам кивал головою:
— Да, да, я говорил тебе об этом давно. Ты помнишь? Я же предупреждал тебя, что вы торопитесь. Вы хотите взвинтить ситуацию, а этого не нужно.
Хазин с неудовольствием, но терпеливо выслушивал эти поучения, как политик, пришедший на переговоры с равным ему партнером, которого надо обязательно залучить на свою сторону.
— Да, но что же делать? — воскликнул он. — Ведь вы же не хотите нам помочь, — подчеркнул он, возводя Мелика в ранг представителя какого-то неведомого обширного сообщества. — А между тем мне кажется, вы могли бы нам помочь. Как и мы вам, разумеется.
— Слияние наших движений фактически уже происходит, — заметил Мелик, принимая как должное предложенную ему роль.
— Происходит?! — возмутился Хазин. — Сколько же, по-твоему, христиан подписало, например, наши письма в защиту?
— Ну, это не единственные, как ты сам понимаешь, методы, — уклонился Мелик.
Но он был очевидно задет, и Хазин отчасти добился своего, ибо Мелик, поддавшись раздражению, сначала дал себя вовлечь в путаный и несправедливый спор о гражданской позиции христианина, разозлился еще больше, так как обнаружил перед ними, что не помнит, как нужно было бы, цитат из Писания на этот счет, и под конец сказал:
— Хорошо, хорошо. Наверное, ты прав. В чем-то прав. Надо будет обговорить это подробнее. У меня есть кое-какие идеи.
Это было, собственно, все. Сейчас, стоя перед Вирхо-вым, сегодня какой-то осунувшийся, небритый, блестя воспаленными карими глазами, он, спросив про вчерашнее, помолчал, потом, быстро оглянувшись, спросил:
— Тогда… Ты не знаешь… — Он еще раз оглянулся. — Зачем ходит сюда Лев Владимирович?
— А что здесь такого? Он всегда сюда ходил.
— Н-нет, не всегда.
— По-моему, всегда, одумайся, — Вирхов улыбнулся. — Это он меня и привел сюда.
Мелик задумался, засунув руки за пояс и опустив на грудь свою лохматую голову.
— Видишь ли, меня смущает вот что, — проговорил он, третий раз незаметно оглядываясь. Но в это время почти все были уже на ногах и стояли небольшими группами, споря или снова пытаясь петь.
Их приятель-эссеист с лицом Вольтера, Захар, Митя Каган и еще кто-то беседовали поодаль о политике де Голля в вопросе объединения Европы и о перспективах отъезда.
Сбоку от них именинник, обняв Ольгу, топтался с нею, натыкаясь на всех, под исчезающие звуки далекой музыки, прорывавшиеся сквозь треск помех или глушилок. Еще не сколько человек наблюдало, как молодой художник с юной соседкой Льва Владимировича, рассказывавшей про лагерь, танцуют твист. Поводя в ритм плечами, худенькая, маленькая, прямо держа стройный корпус — она, и, изогнувшись всем телом назад на сильных ногах, — он — они приседали все глубже, пока не опустились друг перед другом на колени, и так, стоя на коленях, взявшись за руки, долго разговаривали о чем-то, не обращая внимания на бродивших вокруг.