Наследство
Шрифт:
— Замолчи! — заорал Мелик.
Она вздрогнула, обида отобразилась на ее лице, она стала неуклюже слезать с кровати, чтобы уйти.
— Подожди, — закричал Мелик, приникая к ее ногам. Злоба и гнев его мгновенно отступили. Он почувствовал прежде незнакомую и теперь непереносимую жалость к ней, нелепому, слабому существу, не умеющему приспособиться в этой страшной жизни, обреченному, беспомощному среди людей жестоких и хитрых.
— Бедная девочка, бедная девочка! — горько воскликнул он, сам заливаясь слезами. — Милая моя! Я люблю тебя! Как я тебя люблю. Бедная моя!
— Я
— Я люблю тебя, — повторял он. — Я всегда любил тебя одну. Всегда!
С изумлением, благодарно, она взглянула в ответ.
— Я тоже любила тебя, и, наверное, все еще люблю, — тихо, неуверенно, точно прислушиваясь к себе, вымолвила она.
Он стал целовать ее, жадно, захлебываясь от счастья, точно разом хотел наверстать все упущенное, видя ее перед собой такой, какой она была прежде, — юной, нежной, цветущей — девочкой, девушкой, молодой прекрасной женщиной. Как случилось, что тогда с нею был не он?! Ярость снова начала подступать ему к горлу.
— Зачем ты тогда! — крикнул он. — Все было бы иначе. И в твоей жизни, и в моей! Почему? Почему?! Бедная моя!
Ужас, что теперь уже поздно, что время упущено безвозвратно, охватил его. Жизнь была проиграна, ничто уже ничего не могло изменить. Бессвязно он стал убеждать ее и, главное, себя, что у них все еще впереди.
— Мы теперь будем вместе, будем вместе, — твердил он. — Уедем. Поживем несколько лет и уйдем в монастырь, хочешь? Как будет хорошо!
— Да, да, — отвечала она. — Нет, не надо, не надо, только не сейчас…
Новый страх — что если этого не будет сейчас, та тоненькая ниточка, вновь связавшая их, порвется, как рвалась столько раз прежде, — овладел им. Он впился в ее губы, подминая ее под себя, не давая ей сказать ни слова больше. Она вырывалась из его рук, то слабея, то неожиданной силой отталкивая его. «Нет, так ничего не выйдет, — подумал он. — Надо купить водки».
— Давай выпьем на радостях! — предложил он, отступаясь.
— Давай, — легко согласилась она.
Наскоро смыв под краном в ванной следы слез с лица, Мелик выскочил на улицу, протолкался без очереди в магазине, купил сразу две бутылки водки, благо десятка, взятая у Петровского, почти вся еще была цела, и вернулся — все на едином дыхании, словно и впрямь ему было девятнадцать лет и он после первого лагеря бежал к ней, Бог знает на что надеясь.
Сидя на постели, тесно прижавшись друг к другу, не выпуская друг друга из объятий, они пили раз за разом, целуясь, вспоминая какие-то глупости про те, прежние свои встречи; он рассказывал ей что-то смешное об отце Алексее, о Хазине, об иностранце Григории Григорьевиче. С тайным восторгом он наблюдал за тем, как пьет она, не пропуская, не стараясь обмануть его, доверяя ему, как язык у нее тяжелеет и заплетается все больше. Почти мгновенно исчезла первая бутылка, за ней вторая вдруг уменьшилась наполовину. За окном было уже темно. Они не зажигали света, в темноте любуясь сияющими глазами друг друга.
Внезапно Мелик очутился возле соседской двери. Слесарь спал, Мелик уговаривал соседку продать
Потом они уже не сидели, а лежали, целуясь взахлеб, и Мелик чувствовал, как его швыряет от одного края кровати к другому.
Когда он проснулся, его все так же швыряло из стороны в сторону, он должен был ухватиться за одеяло, чтоб не свалиться по-настоящему. Прошло несколько мгновений, прежде чем он сообразил, где он, что с ним и кто лежит с ним рядом. Он был немного подавлен и растерян: он наверняка знал, что это случилось, но не помнил, что он ощущал при этом, не помнил ни торжества, ни сладострастия — как будто ничего и не было.
Она проснулась тоже. Ее лицо чуть припухло, вид был простодушный и нежный. Она потянулась, потерлась щекой о его щеку.
— Мне надо идти. Мама будет беспокоиться.
— Не уходи, оставайся, — стал просить он. — Оставайся совсем. Что нам мама?
— Нет, нет, мама сойдет с ума. Уже час ночи, у твоих соседей только что пробило. Я все слышала. Я не спала.
— Ну тогда подожди, посидим еще, потом пойдем. Еще же рано. У них часы врут, честное слово.
Она показала ему, куда убрала водку. Он глотнул прямо из горлышка, но немного, чтоб только прийти в себя. Они зажгли свет, задернули шторы.
— О чем это я тебе болтал? — спросил он, глядя, как она стыдливо охорашивается перед маленьким кусочком зеркала, прикрепленным у него на стенке шкафа.
— Тебе почему-то все не давал покоя бедный Григорий Григорьевич.
— Да-а? Любопытно… Он меня обманул сегодня.
— Да, ты рассказывал. Ты что, не помнишь?! Боже мой, ты что, ничего не помнишь?!
— Нет, я все помню, — смутно начал оправдываться Мелик, — Но вот про Гри-Гри почему-то забыл… Он укатил в Ленинград. Он сказал мне, что его отец родился в Питере, это правда? Ты ведь с ним встречалась эти дни. Кстати, почему он так заинтересовался тобой тогда, у отца Владимира?
— Ой, ничего не помнит! — всплеснула она руками. — Ты же меня уже спрашивал об этом. Я тебе рассказывала…
— Ну извини, расскажи еще раз. А то я подзабыл. Я ревную.
— Его отец был русский, ну не русский, а наш российский еврей, конечно. Он был знаком с Наташей еще до революции, и с моей мамой — в Германии. Его фамилия, фамилия отца, а не Григория Григорьевича, — Проровнер, или Проворнер, я не поняла, кажется, так. Отец его пропал где-то около сорокового года. У Григория Григорьевича есть какие-то основания предполагать, что отец, может быть, уехал сюда, в Союз. Он, правда, наводил справки, ему ответили, что такой неизвестен. Он потому так и ухватился за меня, он запомнил с детства мамину фамилию. Удивительно, да? Но чем я могу ему помочь? Я ничего не знаю. Наташа не любила рассказывать об этом времени… Мне, по крайней мере.