Наследство
Шрифт:
Вирхов опять начал целовать ей руки, стараясь теперь от влечь от мрачных мыслей. Сидеть на маленькой кухонной табуретке было, однако, неудобно.
— Пойдемте в комнату, — сказала Таня, кладя Вирхову руку на плечо. — Я уберу здесь потом. А это можно взять с собой.
Они снова очутились в ее комнатке, заставленной ветхой мебелью в чистых холщовых чехлах. Но Вирхов сел уже не на ту свою кушеточку, где сидел предыдущие разы, а рядом с Таней. Совсем осмелев, он обнимал ее и целовал, добираясь до губ. Она уклонялась, закрывая ему рот рукой. Он сполз на пол и стал целовать ей колени. Она
— Господи, помоги мне! — закричала она.
Этот крик заставил Вирхова отступить. Ничего не получилось, но некая невидимая грань была все равно пройдена, и Вирхов торжествовал.
Они снова сидели на кухоньке и допивали самогон.
— Не обижайтесь, — никчемно попросил Вирхов.
— Господи, уж не на вы хотя бы! — воскликнула она.
— Не обижайся, — сказал он.
— Как я могу на тебя обидеться! Самое большее — могу погоревать вместе с тобой. Нет, нет, я не то говорю… Ты — как всё, что потом у Иова! Потому что истое и по-детски реальное чудо — это «сторицей» мне после настоящего полного конца!
— Иова? — переспросил он, как обычно не улавливая хода ее мыслей.
— Тебе кажется, что это не относится никак? Нет, относится! Ты не язычник и мытарь, и у тебя может быть что угодно, любая усталость, срыв — только не это, внешнее, как у них. И предать ты меня не предашь… Хочешь помочь мне? Я подумаю, в чем и как. Как нам помочь друг другу? — Только «быть», истинно быть, а значит, не в грехе.
— Это вы, то есть это ты можешь помочь мне, — нежно сказал он. — И уже помогаешь. С тобой я все понимаю гораздо глубже и вижу яснее.
— Да, — сказала она. — Я знаю, как тебе помочь. Я знаю, что тебе нужно!
— Одного ты не знаешь все-таки… Или знаешь? — решил уточнить Вирхов. — Я ведь пишу, — вымолвил он, застеснявшись.
Она выказала при этом сообщении совершенное равнодушие, и он был сильно разочарован.
— Вы считаете, что это ерунда? — обиженно спросил он. — Ты так считаешь?
— Ах, творчество, ах, экстаз! — иронически взмахнула она руками. — Это душевность, мой друг, это душевность. Это — «для тебя», это надо отдать, избавиться от этого.
И вот ты отдал, и радуешься, и вот тогда, как по странной просьбе, они сами дадут тебе, чтоб было что отдать. Мы ведь не можем сидеть тихо, не распинаясь, не со-распина-ясь, и не хотим. Вот они и дают, и смотрят — ждут ответа. Они сами разберутся, только нужно им не мешать.
Он продолжал настаивать, что это не такое простое дело — сочинительство и что он жертвует ради этого многим и готов на бедность и даже на преследования.
— Не «бедность», — наставительно сказала она, — а быть «сором для мира», не получить никогда благополучия. И всегда быть в этом положении, всегда, ты слышишь? — каждую минуту, а не конкретно пострадать! Помни, первый дар — этот, а второй на лестнице девяти даров — дар силы, соответствующий блаженству алчущего правды!
— Нет, от этого я все же не отступлюсь, — заупрямился он. — Напишу
— Ох, какой же ты еще молодой! — ласково улыбнулась она. — Как тебя еще нужно долго учить. Напишу, издам, — передразнила она. — Хочешь испортить жизнь… и себе… и мне? Дело ведь не в том, что посадят, посидеть в лагере даже бывает полезно. Плохо то, что это страдание тоже может остаться лишь внешним, обернется душевностью.
— А я и сидеть не буду, — легкомысленно засмеялся он. — Я успею смотаться.
— Господи, что ты говоришь!
— Конечно! Теперь же евреев отпускают. Женюсь на еврейке и уеду. «На историческую родину» жены. Мне тут вчера как раз одна старая приятельница предлагала…
Он не успел рассказать, что предлагала ему его старая приятельница, и оторопело замолчал, увидев, как смертельно побледнело Танино лицо.
— Что?! Что?! — дико закричала она, вскакивая и отбегая к двери. Слезы хлынули у нее из глаз.
Вирхов ничего не мог понять и ошалело разводил руками.
— Уходите! — закричала она.
— Таня, я не понимаю, что произошло…
— Уходите немедленно!
Он попытался приблизиться, надеясь обнять ее и успокоить, но она отбежала дальше в коридорчик, к дверям своей комнаты.
— Таня, это недоразумение, — внушал он.
Она не ответила, лишь зарыдала в голос, сжимая себе лицо руками.
Это внушило ему некоторую надежду унять ее, и он направился было к ней, но в эту минуту на лестничной площадке раздались голоса, во входной двери щелкнул замок, и на пороге появилась свежая после прогулки, модно одетая, сразу же любезно улыбнувшаяся Танина мама, за нею отчим и хорошенький мальчик с кошачьей мордочкой.
Любезная улыбка сбежала с лица Таниной матушки, не без надменности она спросила:
— Таня, что здесь происходит?
— Ничего, ничего, Николай Владимирович сейчас уйдет, — сказала Таня, не пряча слез.
Боком, мимо растерянно (или сочувственно?) кивнувшего ему Михаила Михайловича, Вирхов выскочил из квартиры.
XXVIII
СВЕРШИЛОСЬ!
Мелик не видел названого Таниного брата, Сергея Лето-рослева, с сорок восьмого года и теперь, глядя на него, с болью думал о том, как потрепала того жизнь: виски у него были уже совсем седые, половины зубов недоставало и шалые цыганские глаза окружены были сеткой морщин. Правда, он еще сохранил привычку прыгать при разговоре вокруг собеседника, ужасно топоча своими огромными ножищами, но тяжело пыхтел, и на столе, заваленном ненужными, никуда не пошедшими рукописями, Мелик заметил у него валидол.
— Я случайно узнал от Тани, — сказал ему Мелик, — что вы сидите без работы. А у нас, в Комитете стандартов, сейчас как раз есть потребность в знающем, толковом математике. Если вы хотите, я мог бы попытаться вас устроить туда. Речь идет о внедрении кибернетики, вычислительной техники. Начальник нашей лаборатории, Петровский, отличный малый. Я уверен, что вы с ним сработаетесь.
— Не думаю, — отчеканил Леторослев. — Ваш Петровский — мальчишка, если не вообще шарлатан! Купить вычислительную машину и не знать, что с ней делать, так?! Истратить деньги, надавать векселей, так?!