Наследство

Вебб Кэтрин

— А как насчет титула?

— А… он перешел к Клиффорду, отцу Генри. — Произнося это имя, я поднимаю взгляд и на миг встречаюсь глазами с Динни. — Мой прадедушка, тоже Генри, обращался в парламент и внес поправку в грамоту о пожаловании дворянства, потому что у него не было сыновей. Согласно этой поправке титул баронессы мог перейти к Мередит, но потом должен был вернуться к мужчине. Ее наследователю мужского пола или как там это называется.

— Так вот почему Мередит оставалась Кэлкотт даже после замужества? А почему твоя мама тоже Кэлкотт? И как вышло, что ты и Бет тоже носите фамилию Кэлкотт?

—

Потому что Мередит буквально вынудила моих родителей так сделать. Бедный папа не мог ей противостоять. Она заявила, что фамилию рода Кэлкотт никак нельзя утратить. У Элланов, видимо, недостаточно веса в обществе.

— Странно тогда, что она завещала дом вам, девочки, если титул перешел к дяде, а ей так хотелось, чтобы продолжался род и все такое, — бурчит Динни, гоняя остатки кофе по дну кружки.

— А Мередит и правда была со странностями. Она никак не могла повлиять на то, кому перейдет титул, но с домом-то вольна была поступить как вздумается. Может, ей показалось, что это лучший способ сохранить семью.

— Стало быть, после Клиффорда титул…

— …исчезнет. Не будет больше баронов Кэлкоттов. Теоретически Клиффорд мог бы обратиться в суд и передать его Эдди, но Бет ни за что на свете этого не допустит.

— Нет?

— Она не хочет иметь с этим ничего общего. Как и с домом, кстати. А это, видимо, определит и мое решение — ведь мы должны были поселиться здесь вместе, если захотели бы его сохранить.

Динни долго молчит. Я почти физически ощущаю сгустившееся между нами облако — это сопротивление Бет.

— Что, в общем, неудивительно, — тихо говорит Динни.

— Что? — переспрашиваю я, наклоняясь вперед.

Но Динни молча откидывается на спинку стула.

— Так почему же вы здесь? Если знаете, что все равно не останетесь?

— Мне казалось, что нам нужно здесь побывать. Что это будет хорошо… хорошо для Бет. Для нас обеих. Вернуться, пожить тут какое-то время и… — я неопределенно взмахиваю рукой, подбирая слова, — пережить заново. Ну, ты понимаешь.

— Чем же это так хорошо для нее? Мне показалось, она даже думать не хочет обо всем этом, не говоря уж о том, чтобы заново переживать. Ваши детские годы здесь, я имею в виду.

— Динни, — я продолжаю не сразу, — когда ты заходил и разговаривал с ней… что ты имел в виду, когда сказал, что ей кое о чем необходимо узнать? Что ты хотел ей сказать?

— А ты подслушивала, что ли? — спрашивает он с непонятным выражением.

Я пытаюсь изобразить раскаяние.

— Что ты имел в виду, Динни? Это как-то связано с Генри? — настаиваю я с яростно бьющимся сердцем.

Динни глядит на меня исподлобья:

— Мне кажется, я ей должен… нет, не то. Это неверное слово. Я уверен, что ей нужно, обязательно нужно узнать кое-что о… о том времени, когда мы были детьми. Я не знаю, что она об этом думает, но… кое-что тогда произошло совсем не так, как это выглядело, — тихо произносит он.

— О чем ты? — Я резко подаюсь вперед, впиваюсь в него глазами.

Динни колеблется, замолкает.

— Бет все время втолковывает мне, что время нельзя повернуть вспять и мы не можем возвратиться в прошлое.

Я быстро поднимаю на него глаза:

— Но я просто хочу, чтобы ты знал, Динни… ты можешь мне доверять.

— Доверять тебе? В чем, Эрика? — спрашивает он, и в голосе его

слышится горечь.

— Да в чем угодно. Я на твоей стороне. Во всем, что происходит или происходило.

Я понимаю, что выражаюсь недостаточно ясно. Но просто не знаю, как объяснить ему лучше. Динни трет переносицу и на мгновение прикрывает глаза. Когда он снова их открывает, я испытываю потрясение, увидев в них слезы, которые еще не готовы пролиться.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — тихо говорит он.

— Как же так?

Снова молчание, он задумывается.

— Ты закончила все дела в городе? — спрашивает он, готовый к отъезду.

Проверив мобильник, я обнаруживаю три пропущенных звонка от моей соседки по квартире, Аннабел. Это имя всплывает будто из другой эпохи, из совершенно иного мира. Я ошарашенно соображаю, что могло случиться: у нее проблемы с платой за квартиру или радиатор в моей комнате снова протек и испачкал ковер? Но все эти вопросы кажутся мне неважными, слишком далекими. Вот тогда-то я и понимаю — то, что осталось там, больше не моя жизнь. Это была жизнь, которой я жила, но в какой-то момент, сама того не заметив, перестала. И у меня не так уж много времени на то, чтобы понять, чем это для меня обернется. Я поднимаюсь в свою комнату, чтобы дочитать письма и подумать. Слушаю тишину, которая кажется звенящей после городской суеты и шума. Из-за окна доносится приглушенная перепалка грачей. Ни музыкальных птичьих трелей, которые радовали бы слух, ни перезвона церковных колоколов, ни детского смеха. Только глубокая тишина, которая поначалу выводила меня из себя. Я позволяю ей снова проникнуть в себя. Удивительно, а ведь это и есть ощущение дома.

Во вторник я еду на машине в Вест Хатч, щурясь на неярком солнце. Это небольшая деревня. Я дважды объезжаю вокруг нее, пока не обнаруживаю то, что ищу. Перед маленьким кирпичным домиком, явно построенным в шестидесятые, стоит, перегородив проезд, потрепанный дом на колесах. Когда-то он был новеньким, кремового цвета, с поперечной кофейной полосой с обеих сторон. Сейчас он весь позеленел от сырости, с колес сняты шины. И все же я мгновенно его узнаю. Ведь я не раз бывала внутри, сидела на мягких, набитых волосом пластиковых сиденьях и пила замечательный домашний лимонад. И сейчас у меня комок в горле. Это дом Микки и Мо. Я вспоминаю Мо, какой она была тогда — кругленькая и с плутоватой улыбкой, — вспоминаю, как она прислонялась к дверному косяку и, вытирая руки о голубой фартук, провожала глазами убегающего Динни и нас с Бет. И Микки, с его холеными усами, в комбинезоне, вечно перемазанном машинным маслом, с черной сажей, въевшейся в руки.

Подойдя к дверям, я обнаруживаю, что нервы у меня на взводе. Но я не боюсь, скорее взволнована. Звонок отзывается мелодичным электронным динь… дон.Никогда бы не подумала, что Мо станет откликаться на такой звонок, но она появляется в дверях. Она кажется мне меньше, постарела, конечно, и волосы слегка поредели, но я узнаю ее моментально. На лице появилось больше морщинок, а волосы стали неестественного каштанового цвета, зато глаза все те же, с хитрой усмешкой. Она смотрит на меня твердым, оценивающим взглядом, и я радуюсь, что мне не нужно ничего ей продавать.