Наследники
Шрифт:
— Сам посматривай, если охота! — пропищал Петенька и подумал: «Вот и этот молчун припомнил мне мои слова».
Намек на то, что он является комсомольским руководителем, вконец расстроил Петеньку, и он забушевал:
— Иван, отдай противогаз и вещмешок. Отдай, говорю, Не то… слышишь?
— Да ты уж не драться ли собрался, Петух?
— Отдай!
— Да ты что, сдурел? И не подумаю!
Вскоре объявили привал.
Солдаты где стояли, там и повалились на снег, будто их кто-то невидимый больно стеганул по ногам.
На снежном просторе замерцал новый Млечный Путь, перемигиваясь множеством красных точек с тем, что распростерся над миром в своей заколдованной холодной вышине.
— Ну вот. Теперь можешь взять свою поклажу, — сказал Сыч, передавая подозрительно примолкшему Петеньке вещмешок и противогаз.
— Неужели ты не устал? — спросил его все же Рябов.
— Устал, очень! — чистосердечно признался Сыч.
Петенька долго всматривался в его фигуру, мысленно спрашивая себя: «Да Сыч ли это или какой-нибудь другой солдат?»
К ним подошел Громоздкин.
— А я вот так не смог бы, — неожиданно пожаловался ему Петенька, думая об Иване и о себе и понимая, что сравнение не в его пользу. — Кому только вздумалось избрать меня комсоргом? Полк совершает трудный марш. Солдаты устали, многие приуныли. Где же моя руководящая роль? Со мной самим нянчиться пришлось. Да я и не знаю, что мне делать. Газетку бы прочитать, да темно, не видать ни лешего!
— А ты анекдот расскажи.
— Брось трепаться, Селиван. С тобой серьезно, а ты…
— И я серьезно. Посмеются ребята — усталости как не бывало. А сейчас это и нужно. Вот и вся твоя руководящая роль.
— Не смейся.
— Я не смеюсь. Ты только попробуй. Подполковник Климов одобрит. Вот увидишь!
— Я и анекдотов не знаю, — грустно признался Петенька.
— Поручи мне.
— Скажешь тоже! Да мне за такие поручения шею намылят!
— Ну как хочешь, — притворно вздохнул Селиван.
— А ты по собственной инициативе, — предложил хитрый Петенька. — Замполит ведь любит инициативных.
— Можно и по собственной. — Громоздкин приподнялся. — Товарищи, а ну давай сюда поближе! Комсорг на беседу зовет.
— Что ты выдумал, Селиван! — испугался Рябов, дергая Громоздкина за валенок.
— Ничего страшного. Молчи, — тихо ответил Селиван.
Но Петенька предпочел на всякий случай отойти подальше.
А Громоздкина уже окружили плотным кольцом солдаты. А еще через минуту оттуда послышался такой ядреный хохот, что прибежавший Добудько вынужден был вмешаться и немного угомонить не в меру развеселившуюся роту. Главное, однако, было сделано: солдаты оживились, отдохнули и готовы были снова двинуться в путь.
К шести часам утра первая половина
В восемь часов объявили большой привал.
Солдаты удивленно озирались, не узнавая друг друга. Каждый походил сейчас на деда-мороза: на бровях и ресницах иней; шапки, воротники и оборки полушубков в белых опушинах; лица багрово-красные, лоснящиеся от тюленьего жира — на них светятся посоловелые глаза; из расширившихся ноздрей, щекоча, вырывается пар и тает в воздухе; стволы карабинов, ручных пулеметов и автоматов голубовато-сизые, лизни — пол-языка оставишь. Мигая лохматыми белыми ресницами, солдаты подтрунивали друг над другом:
— Головня, ты, случаем, не отморозил?..
— Чего? — спрашивал простоватый Головня.
— Известно чего.
— А-а-а-а… Кажется, нет, — ответствовал Головня, сообразивший наконец, о чем идет речь.
По колонне передали: каждому солдату самостоятельно готовить для себя завтрак. А старшины уточнили задачу:
— Сварить кашу и чай!
Роты всколыхнулись. Отовсюду слышалось:
— Вася, у тебя есть спички?
— Климчук, позычь бумажки на растопку! Не горит проклятущая березка. Иней растаял — и ни в какую!
— Рябов, дорогой, спасай! Понимаешь, котелок забыл в казарме.
— Какой? — участливо спросил Петенька, поглядывая на голову солдата.
— Не смейся. Возьми в пай, есть страсть как хочется!
— Ладно. Выкладывай свои концентраты. Но только чтобы в последний раз! — предупредил Петенька, вспомнив о своей «руководящей» роли. — Комсомолец?
— Не совсем… А в общем-то да, он самый и есть…
— В общем-то, плохо, друг мой. Ну ничего. На следующем собрании мы твой котелок подправим.
— Ради бога, подправляйте. Только сейчас не дай помереть живой душе…
— Ну вот что, живая душа. Аллюр два креста! Одна нога тут, другая там! Мчись за березовыми ветками. Живо!
— А замашки-то у тебя командирские! — подивился парень.
— А как же? Ну давай, давай. А то еще передумаю.
Увязая по самые уши в снегу, солдаты разбрелись по взгорью и сейчас напоминали большое стадо оленей, отыскивающих под глубоким снежным пластом спасительный ягель. Треск стоял на громадном пространстве. Кое-где уже занялись робкие огни, заструились дымки…
В третьей роте все были заняты делом, кроме рядового Сыча. Он возлежал на снегу, как на перине, и, казалось, с полнейшим равнодушием наблюдал за хлопотами своих товарищей. Это заметил Громоздкин, у которого под железной перекладиной — где он только ее раздобыл? — играли языки крохотного костра, а в котелке, подпрыгивая, булькало разваривающееся пшено.
Селиван подошел к односельчанину.
— Ты что не готовишь завтрак?
— Не хочу, — небрежно ответил Сыч.
— Так я тебе и поверил. Может, ты еще в пути съел свой НЗ?