Наследник
Шрифт:
— О, Боже!
— Да. Я убийца, и не очень-то разборчив в средствах. Потом я нес тебя на руках. И принес к своей жене. Мне было всё равно… Потом мы лежали с тобой на полу, и у тебя была холодная щека и ледяные руки, и я был так потрясен всем этим, что во мне проснулся черт знает кто. Я не человек, Астафея. И не армин. Я эрх.
— Ты эрх?! — она удивилась как-то иначе, не раздраженно, как Ластер, а скорее восхищенно, впрочем, она всегда меня переоценивала.
— Да, — усмехнулся я, — поломанный. Мудрый, всезнающий, всемогущий, просветленный эрх в грешном плотном теле и в вашем безумном мире! Я давно пропил свою просветленную
— Ты бог, — сказал она уверенно, — я безумно тебя люблю!
— О чем ты говоришь! Мне с детства было дано больше чем другим, но я не смог этим даром воспользоваться. Меня, конечно, возмущало несовершенство мира, потому что я подсознательно это чувствовал, но ни о чем большем, чем свой дом и куча детей я и не мечтал! Не смешно ли?
— Где же он, твой дом? — грустно улыбнулась она.
— Не знаю. Я даже этого не смог. Меня носило по свету как сухой лист, потому что я не боролся, а всегда предпочитал уйти. И я не достоин той силы, которая во мне спит.
— Откуда ты знаешь, чего ты достоин?
— Мне много дано. Значит с меня и спрос больше. А я живу как… Впрочем, что об этом говорить!
Я не мог ей объяснить, какой стыд я испытал, когда понял всю глубину своей мощи. Какими жалкими мне показались мои обиды, мои страхи, мои нервные срывы, мои амбиции и мои крошечные мечты. Я ненавидел Смерть, я огрызался ей как шавка, не умея с ней бороться, я боялся быть смешным и обманутым, притворялся и унижался вместо того, чтобы просто всё осознать и все изменить. Как бог. Как эрх. Я тупо забивал гвозди микроскопом, не желая знать, что у меня в руках.
Астафея склонилась надо мной и взяла мое лицо в ладони.
— Что, что мне делать?! Скажи! Ну, хочешь, я останусь? Я не могу быть твоей женой, но я буду твоей тенью, я буду твоим ангелом-хранителем, я буду твоей служанкой… а хочешь, я опять стану Альфином? Разве он не нужен тебе?
— Ты прекрасно знаешь, чем это всё кончится, — сказал я через силу, — улетай, Альфин. Улетай!
С каменным лицом я вышел в гостиную. Эска сидела одна за круглым столом, сложив тонкие руки на вышитой скатерти. Я сел напротив.
— А где Ластер?
— У соседки приступ от жары. Он пошел к ней.
Я любил ее. Кто сказал, что я не люблю ее? Это была какая-то странная, выматывающая, похожая на проклятье любовь, то ли братская, то ли сыновья, то ли отцовская… просто я с детства знал, что люблю ее, что лучше ее никого нет… я и сейчас знаю и чувствую, что это моя женщина, и мне с ней должно быть хорошо и спокойно. А Астафея — боль, затмение, безумие, она другая, чужая, случайная, хоть и желанная до судорог в коленях. И разве я мальчишка, чтобы поддаваться внезапным порывам?
— Как она? — тихо спросила Эска.
— Всё в порядке, — сказал я, — скоро уснет.
— Бедная девочка… ты очень любишь ее, правда?
Я смотрел в ее зеленые измученные глаза, такие знакомые, такие родные и грустные. И разве мог я не солгать ей в тот момент?
— Тебе показалось.
— Я не хочу мешать вам, Кристиан. Разве смеет кто-нибудь отнять у тебя эту девушку?
— Я же сказал, тебе показалось.
Мы обнимались у раскрытого окна. Я уже забыл, какими ласковыми и заботливыми могут быть у нее руки, как умеет она целовать отчаянно и нежно, совсем не как призрак с того света.
Ластер появился неожиданно и сразу выпил полграфина воды.
— Жара по твоей милости страшная, — заявил этот неблагодарный тип, — между прочим, весь город уже знает, что король убит, я бы на твоем месте поторопился во дворец.
Я оставил Эску, подошел к нему и очень тихо, но очень твердо сказал:
— А я бы на твоем месте поторопился на Арцемиду, — и добавил совсем уж яростно, — пока я не передумал!
Видимо, у королей не бывает личной жизни, если они хоть как-то пекутся о своей стране. А я на свою беду еще и предвидел. Сначала мне хотелось всё бросить, отречься и уехать с Эской в какую-нибудь глушь, где ничто не будет напоминать о прошлом, но я отлично знал, что станет через год, через пять, через десять лет с несчастной Лесовией, если на трон сядет герцог Навский. Я знал и другое: кто нападет на нас и когда. И что будет, если мы ответим так или иначе. Я не вмешивался своей волей в события, я просто предвидел все варианты и выбирал лучший.
Положение Лесовии было настолько критическим, что два года я почти не вылезал из седла и не бывал в столице, пока мы не освободили Тиман и не отвоевали Лемур. Но Лавтангию я потерял. Наши победы сменились таким крупным поражением под Аблом, что мои полководцы долго не могли опомниться.
Пришлось отступить в Алонс, аж до самого Стеклянного Города. Герцог Алонский встретил меня вполне почтительно и дружелюбно, хотя радости мало — встречать в своем городе наполовину разбитую армию. Я выжидал, запершись в отведенных для меня покоях, пока не залижут раны мои потрепанные войска, и пока не соберут в провинции осенний урожай. Через неделю в Стеклянный Город как по вызову слетелись все герцоги: Тиманский, Тифонский, Тарльский и даже Навский со своей огромной свитой.
Герцогам явно не понравился передел земель только что отвоеванного Лемура, потому что весь Лемур я отдал Сетвину. Им многое во мне не нравилось, в том числе и то, что я липовый наследник и фактически самозванец, но пока я побеждал, я был им нужен. Они делали вид, что собрались поддержать меня, но на самом деле совещались за моей спиной, как меня убрать.
— Клянусь тебе, они убьют тебя, — сказал Сетвин, когда мы закончили объезд лагерей вокруг города, картина была не из веселых: измотанные солдаты, сотни раненых, стоны, вздохи, отчаяние, — я бы тебя сам убил за такое! Куда ты полез раньше времени!
Почтением он как всегда не отличался.
Я спешился возле лазарета. На носилках у входа метался в агонии молодой юноша, почти мальчишка, над ним тихо утирала слезы такая же юная сиделка в белой косынке и переднике. Я устал видеть кровь и смерть. И устал соблюдать свои принципы.
— Умирает?
Девушка не ответила, только разрыдалась в голос. Я опустился рядом на колени и склонился над раненым.
Наверно, это был цинизм — спасти одного, после того, как сознательно погубил десятки тысяч в кровавой бойне, но я его все-таки спас. И увидел далеко впереди длинную цепочку его детей, внуков и правнуков, от которой закружилась голова. И что-то неуловимо изменилось в мире, может быть, в ветре, а может, в запахе травы.