Наследник
Шрифт:
— Слишком много перемен для Лесовии в один день, — подумал я, — новый король и лето в начале весны.
Теплый воздух накатывал на лицо как из духовки, я позволил ему ласково погладить свое измученное тело, сознавая наконец, до какой степени я устал. И до какой степени я не свободен!
Астафея дышала ровно, склонившись над ней, я с трепетом смотрел, как пробуждается она от своего страшного сна, как розовеют ее губы и дрожат ее ресницы. А жара всё усиливалась.
Моя рубашка начала прилипать к телу. То же можно было сказать и о штанах.
Они все терпеливо ждали в гостиной: Эска, Ластер, Охтания и Линоза. Всем было жарко, тошно и мучительно непонятно, что же происходит.
— Она жива, — сказал я спокойно, — Линоза, вылей на меня ведро воды, пожалуйста…
Я не знал, куда мне надо было смотреть: в остекленевшие синие глаза Ластера, или в измученные зеленые глаза Эски, или в заплаканные маленькие глазки Охтании.
— Она очнулась? — нарушил общее молчание Ластер.
— Еще нет. Но скоро очнется. Иди к ней.
Я обернулся к Эске. Она стояла у раскрытого окна, распустив седые волосы и расстегнув узкий ворот. Бледные щеки ее порозовели от жары.
— Эска, а ты приготовь ей постель и ночную рубашку.
Она понимающе кивнула. На кухне я разделся по пояс, и Линоза добросовестно окатила меня из ведра. Из левой комнаты доносился рыдающий бас Охтании, который действовал мне на нервы.
Я вошел туда. Ластер сидел на диване и держал Астафею за руку, она смотрела перед собой изумленно-жутким взглядом, ничего еще не видя и всё еще пребывая где-то там. Наконец она узнала Ластера, а потом и меня. И как будто даже испугалась этого.
— Всё будет хорошо, — сказал он ласково, — ты жива, а это главное, теперь мы улетим домой, и всё будет хорошо. Успокойся.
— Этого не может быть, — проговорила она как под гипнозом, — потому что я… я же умерла! Я мертва! Так не бывает!
— Ты жива!
Это сказала Эска. Она резко подошла к Астафее, опустилась перед ней на колени и страстно заговорила:
— Ты жива, девочка, не говори так никогда! Ничего не случилось, ты просто спала, спала, понимаешь? А сейчас ты проснулась, и мы все с тобой. Мы любим тебя, ангел мой… Ты живая! Посмотри, какие теплые у тебя руки, посмотри, какая нежная у тебя кожа, послушай, как бьется твое сердечко! Разве ты умерла? Ты самая живая и самая прекрасная…
Астафея слушала ее, медленно приходя в сознание и становясь от этого всё серьезнее и печальнее.
— А ты счастливая, Эска, — грустно улыбнулась она потом.
Они обнялись как две сестры. Ластер подошел ко мне.
— Кто сказал, что ваша жена безумна, наследник?
Что я мог ему ответить? Что и сам всё понимаю не хуже его?
— Вообще-то я король, — сказал я.
— Ты вообще черте кто! — взорвался он, — то ли бог, то ли дьявол, то ли святой, то ли фанатик…
— Я эрх, — усмехнулся я, — тот самый эрх, которых ты так стремишься изучить.
— Эрх?!
— В прочем, вряд ли я типичный представитель…
И он бы, наверное, опять заявил, что у меня мания величия, но Астафея-то была жива!
— Тогда
Я вздохнул. Меня самого замучил этот вопрос.
— По-моему, просто живу.
Мы встретились глазами с Астафеей. Мы долго смотрели друг на друга, как будто никого вокруг нет. Давно ли я думал, что эти вишневые глаза уже никогда не откроются? Чудо свершилось, она смотрела на меня и улыбалась мне, и ничего важнее этого на свете не было.
— Кристиан, я приготовила ей свою спальню, — сказал Эска, — там сейчас нет солнца.
— Ластер! — Астафея, словно очнувшись, обернулась к нему, — но как ты это сделал?!
— Не приписывай мне чужих заслуг, — спокойно отозвался этот надменный тип, — вон твой спаситель, у него и спрашивай.
В спальне было прохладнее. Я положил ее на разобранную кровать и поплотнее задернул шторы от яркого света.
— Значит, это ты? — проговорила она.
— Это длинная история, — сказал я, снимая с нее туфли, — давай я тебя сначала раздену, иначе ты умрешь от жары.
— А откуда такая жара?
— Я же говорю, это длинная история.
— А почему ты мокрый?
— Облили из ведра.
Не могу сказать, как долго мы целовались, сминая простынки и скидывая подушки, пожалуй, на ее теле не осталось ни одного местечка, которое я не перецеловал, пока снимал с нее одежду. Я расстегивал ей ворот и утыкался лицом в ее грудь, я распутывал ее корсет и покрывал поцелуями ее спину, я снимал с нее чулки, и губы мои бежали вслед за ними по гладкой, словно детской коже ее ног. Не знаю, сколько раз я успел отчаянно сжать ее в объятьях и ненасытно как вампир впиться в ее нежную шею, и сколько раз торопливо перебрал губами мягкие пряди ее волос, прежде чем опомнился и сообразил, что мы не одни во всей вселенной.
Я отчаянно сполз на пол, на колени, обнял ее ослепительные ноги и уткнулся в них лицом. Она дрожала как от холода, а меня просто трясло.
— Прости… я совсем потерял голову.
— Я тебе всё прощаю, разве ты не знаешь? — усмехнулась она.
— Я ничего не могу изменить, понимаешь?
— Я тебя за это и люблю…
Я подобрал подушки и подал ей ночную рубашку. Она медленно, как во сне оделась и поправила распушившиеся волосы, я ловил каждое ее движение, чтобы запомнить навсегда.
— Расскажи же мне, как ты спас меня. Это же какое-то чудо!
Возвращаться к этому кошмару не хотелось.
— Всё было мерзко, — сказал я хмуро, не собираясь себя ни щадить, ни оправдывать, — я раскопал могилу Доминики Ларос, там меня нашла Охтания и сказала, что ты мертва. Я долго ползал на четвереньках и бился головой об ограды… потом спустился к тебе и дождался короля.
Я говорил медленно, чтоб она успела понять, о чем речь.
— И что же?
— Я убил его. Я проткнул ему живот как свадебному петуху.