Наследник
Шрифт:
Я часто спрашивал себя, кому же она достанется со своим независимым нравом, кого предпочтет, ибо выбирать-то будет именно она. Я мог перечислить не напрягаясь по крайней мере дюжину желающих привязаться к ней навеки. И возглавлял этот славный список я сам.
Добропорядочные соседки Эску не любили. Меня они почему-то считали примерным мальчиком и старались по-своему защитить от ее влияния. Старая, даже очень старая дева Ведбеда, самое нудное существо во всем Тиноле, раза три хватала меня за плечо костлявой рукой и сухо предупреждала, чтобы
Я покорно ждал, пока разойдутся посетители, пока приберется прислуга, пока улягутся спать дети, и Эска наконец освободится. Потом всё действительно было так, как я представлял много раз: мы сидели в тишине у горящего камина в ее комнате и могли говорить хоть до утра.
— Здесь до сих пор считают, что я донес на твоего отца?
— Наверно… только все об этом давно забыли. Это мелочи, понимаешь? Мелочи. У каждого своя жизнь. Неужели это подозрение гоняло тебя по свету целых шестнадцать лет?
— По-твоему, этого мало?
— Я никогда в это не верила.
— Спасибо.
Она рассказала кое-что о наших друзьях, как бы в подтверждение того, что у всех свои проблемы и о моих грехах и думать забыли. Канетто открыл пекарню, но еще не расплатился за патент, Исидия никак не может родить и погуливает от мужа, а у Джоло недавно умерла сестра, совсем недавно.
— Кристина? — припомнил я.
— Да, твоя тезка.
— А от чего?
— Один черт знает…
Ее грубость меня покоробила. Я понял, что отвык от нее очень сильно, если вообще помню.
— Ты не смотри на меня так, — усмехнулась Эска, — у нас тут и в самом деле чертовщина. Ни с того ни с сего стали умирать красивые девушки. Без всяких причин и очень быстро, за одну ночь.
— Это ужасно, — признался я честно, я ненавидел смерть как личного врага.
— Наверно, — Эска дернула плечом, — честно говоря, мне совсем не до этого, сам видишь, сколько забот… и потом, меня-то это уже не касается.
— Почему ты так говоришь?
— Не надо, Кристи! Женщины стареют гораздо раньше, чем мужчины, особенно когда одни. Я прекрасно вижу, во что я превратилась. И знаешь, что я скажу? Мне плевать!
— Ты всегда будешь нравиться мужчинам, Эска. В тебе есть что-то сильнее красоты, я смотрю на тебя и…
— Ладно, — она отмахнулась от меня как от надоедливого комара, — не надо мне рассказывать про мои чары, Заморыш. У меня и так отбою нет от вашего брата.
— Почему же ты не замужем?
— Почему это я должна быть замужем?
— Во-первых, потому что одной тяжело, а во-вторых, тебе ведь уже за тридцать.
— Ну, спасибо! Подсчитал мой возраст!
— Просто мы ровесники.
— Послушай! Неужели ты такой же зануда, как наши кумушки с Тополиной улицы? Тебе что, не нравится,
— Не кипятись, Эска. Я просто хочу понять.
— Зачем? Или ты сам приехал на мне жениться?
Я не успел сказать ни да, ни нет. Вопрос был слишком сложным для меня и неожиданным. Я бы женился на ней не раздумывая, будь у меня хоть что-то за душой, а идти к ней в нахлебники и изображать из себя главу семьи мне представлялось унизительным.
Эска не стала ждать моего ответа, он ей был не нужен. Она так громко рассмеялась, что я чуть не съел от досады собственный сапог. Я подумал, как глупо выглядел бы, если бы решился предложить ей нечто подобное. Хорошо, что она меня опередила.
— Я устала от женихов, — вздохнула она, — лучше расскажи о себе. Ты сам-то женат?
— Нет, — сказал я честно, — и не женат, и не вдовец, и детей у меня нет. И денег, впрочем, тоже.
— Что же у тебя есть? — спросила она уже серьезно.
— На данный момент — ничего.
— Странно, ты мне всегда казался способным… Хотя, что тут странного, ты же слишком честный, Заморыш. И совсем не хитрый. Тебе должно было очень повезти, чтобы где-то устроиться. Значит, не повезло.
— Я просто лишний. Из меня никудышный охранник, потому что я не могу убивать, из меня неудобный счетовод, потому что я не могу подделывать счета, из меня даже торговца овощей не получается, потому что я всегда в убытке.
— Да, — Эска задумчиво кивнула, — ты очень странный. Ты вообще какой-то не наш.
— Я и сам знаю, что я подкидыш.
— Я не о том. Ты чужих кровей, мне всегда так казалось, а сейчас я точно это вижу. Ты не от мира сего, Кристи-Заморыш. Тебе не обидно, что я тебя так называю?
— Наоборот. Мне всегда это нравилось.
Она с удовлетворением кивнула.
— Знаю. И даже знаю, почему.
— Вот как? — я удивился, — тогда растолкуй мне.
— Да потому что ты всегда до смерти стеснялся своей нездешней красоты. Ты красавчик и не похож на других. И тебе было неудобно перед другими, что они не таковы: что Альего толстый, а Фичьо щуплый, что у Канетто длинный нос до колен, а Жильбо рыжий как осенняя клумба… ты всегда стеснялся выделяться. Странно… красота обычно такая яркая, самоуверенная, а в тебе всегда было что-то уязвимое, мне и сейчас кажется, что тебя очень легко обидеть.
— Короче, тебе меня жалко.
— Может и так. Но ты знаешь, что такое для женщины жалость? Это почти что любовь.
— Понятно. Явился через шестнадцать лет, оболганный, обтрепанный и ничего не добившийся, пустой как рваный мешок, и ты меня за это почти что любишь.
— Дурачок ты, Кристи. Я тебе почти что сестра, и выбирать слова поприличней не собираюсь. Жалко мне тебя, значит, жалко. К тому же ты сразу начал за упокой. Ничего, никого… Лучше похвастай чем-нибудь.
— Нечем мне хвастать, да и не умею я.