Наследник

Булычев Кир

– Ты же понимаешь, – продолжал Коля, – что я не мог прожить в Петербурге на двадцать рублей, которые присылала мать?

– Не мог.

– Наш наивный друг Ахмет, который умудрился прокутить две тысячи за несколько недель, решил, видно, что я намерен сесть на шею Калерии Иосифовне.

– Какая еще Калерия Иосифовна? – спросил Андрей.

– Дама, у которой я снимал квартиру. Тебе я могу сказать: она была уверена, что я – сын барона и состояние моего отца велико. Она готова была отдать за меня Альбину. Но моя печальная тайна

раскрылась, я был изгнан из числа претендентов.

– Ой, горе мое! Ну сделай что-нибудь! – закричала за стенкой мать.

– Пошли к Циппельману, – сказал Коля. – Больше сил нет терпеть.

Андрей был рад уйти.

Нина вышла их проводить и сказала:

– Коля, постарайся, я тебя умоляю, постарайся достать опия. Хоть несколько капель.

– Я спрошу у тети, – сказал Андрей.

Снег перестал, облака разбежались, но сразу похолодало и поднялся пронизывающий ветер. Они шли быстро и почти не разговаривали.

– Ты не был больше в Ялте? – спросил Андрей. Не хотел спрашивать, но вопрос сам сорвался с губ.

– Зачем? – спросил Коля. – И откуда у меня деньги для таких путешествий?

– И девушек больше не видел?

– О, далекое детство! – вдруг засмеялся Коля. – Я помню, как ты пытался уплыть с Лидочкой в Турцию. Какое это было светлое время!

Циппельман встретил их радостно. В кондитерской было жарко, круглый, с залысинами лоб Циппельмана блестел, как смазанный жиром.

– Какая радость! Вторая встреча. Вам понравился мой торт? Я сам его делал.

– Мы его будем есть с чаем, – сказал Андрей. – Вечером.

– Правильно. Это именно вечерний торт. А сейчас будем пить кофе?

– С коньяком, – сказал Андрей. – На улице такая погода.

– Именно что такая погода. Если бы я не был так занят, я бы обязательно сам выпил рюмочку. Я ужасно беспокоюсь за Фиру. Там в Керчи такие ветры, такие ветры!

Они сели в углу, за свой столик. Циппельман принес кофе, коньяк и фотографию Фиры с ее мужем, типичным громилой.

– Вы не думайте, что он грубый, – сказал Циппельман. – У него сердце ягненка.

В кафе вошли замерзшие реалисты. Циппельман побежал делать им чай с вафлями.

Резким театральным движением Коля поднес к губам рюмку и выпил коньяк, как извозчик пьет водку.

– Все время хочется напиться, – сообщил он. – Но я не хмелею.

Андрей отхлебнул кофе. Он понимал, что ему предстоит выслушать исповедь приятеля, втайне мечтая, чтобы случилось небольшое землетрясение, которое отвлекло бы Колю от рассказа. Но землетрясений в Симферополе не бывает…

– Я был слишком доверчив. – Коля поправил прядь, упавшую на лоб. – Я доверился судьбе. Чувство, которое я испытывал к Альбине, было настолько глубоким и чистым, а она сама тянулась ко мне, как лиана тянется к стволу…

Баобаба, чуть не подсказал Андрей и понял, что рискованность сравнений и заставила замолчать Беккера.

– Пальмы, – закончил фразу Коля и помахал пальцами Ципе, словно

половому. – Еще коньяк!

Реалисты обернулись как по команде.

– Сейчас, Коля, – отозвался Циппельман, – одну минутку, мой мальчик.

Чем испортил все представление.

Коля смешался, вытащил бумажник с золотой монограммой, из него – маленькую фотографию-визитку смазливой девицы. Андрей понял, что это Альбина, Коля перевернул визитку. Там было написано мелким и аккуратным почерком: «Дорогому Николаю на добрую память о наших встречах. Альбина Ч. 12 октября 1913 года».

– Красивая, – сказал Андрей. Ему приходилось так рассматривать фотографии младенцев, которые таскают с собой бабушки – приятельницы тети Мани, но фотографию возлюбленной ему показали впервые.

Циппельман принес коньяк для Коли.

– Свадьба была назначена на ноябрь, – продолжал Коля, когда Ципа отошел. – Мы даже договорились, что от моих родственников приедет только Нина – родители больны. И тут моя потенциальная теща получила анонимный донос.

– О чем?

– О том, что я – нищий, что я не фон Беккер, а сын железнодорожного кондуктора, что у меня нет ни гроша за душой… что я авантюрист и самозванец!

Последние слова Коля, увлекшись, произнес громко, и реалисты вновь обернулись.

– А кто написал? – спросил Андрей, стараясь выразить сочувствие, чтобы ни в коем случае Коля не услышал его внутреннего голоса, который, не скрывая торжества, воскликнул: «И поделом тебе, проходимец!»

– Откуда я знаю? Она мне не показывала.

– А может, не было никакого доноса?

– Как же она тогда узнала?

– Вполне естественно… она навела справки о будущем зяте!

– Здесь? В Симферополе? Почему?

– Это бывает с тещами, – сказал Андрей, и ирония Колю покоробила.

– Есть вещи, над которыми не шутят, – укорил его Коля.

– Не такая уж трагедия, – сказал Андрей. – Мы же не в семнадцатом веке живем. Ты ее любишь?

– Безумно!

Реалисты как раз вереницей покидали кафе, дожевывая вафли. Видно, у них начинался урок. Проходя, они внимательно рассматривали Беккера.

– А она тебя?

– Раньше я полагал, что наши чувства взаимны. – Коля понизил голос.

– Возьмите и обвенчайтесь, – сказал Андрей.

– Исключено.

– Почему же? Вы цивилизованные люди.

– А деньги? Ты не представляешь, в каком я положении!

– Ты знаешь такую древнюю формулу: рай в шалаше?

– Не будь наивным, Андрюша, – сказал Коля. – И не испытывай мое терпение. Альбина воспитана не для того, чтобы жить в шалашах. Впрочем – это все в прошлом…

Циппельман принес горячий кофе. Коля сидел, упрятав голову между кулаками, упершись локтями в стол. Циппельман ничего не сказал, только сокрушенно покачал головой так, чтобы Андрей это видел. Андрей молчал, потому что ему было нечего сказать: он предложил Коле выход из положения, Коля его не принял.