Наследницы
Шрифт:
— Maman, — Доминик поцеловала ее в гладкую душистую щеку.
Катрин подняла глаза, увидела дочь и нисколько не удивилась, только выразила одобрение ее костюму.
— Сен-Лоран?
— Глаз у тебя все тот же, — похвалила ее дочь. — Я думала, что, зарывшись в этой глуши, ты потеряешь интерес к таким вещам.
— Женщина никогда не должна терять интереса к своей внешности, — наставительно ответила ее мать, — иначе к ней потеряет интерес муж.
Доминик села в стоявший рядом шезлонг и налила в высокий бокал лимонного сока со льдом.
— Как ты, мама?
— Как видишь, прекрасно. — Катрин
— Значит, ты счастлива?
Катрин подняла удивленные глаза, такие же огромные и сияющие, как у дочери, но другого оттенка.
— Почему мне не быть счастливой? Это мое самое любимое место. Я всегда здесь счастлива.
— Ты не чувствуешь… одиночества?
— Мне никогда не бывает здесь одиноко.
Она говорит правду, мелькнуло в голове у Доминик.
В Нормандии мать несла свой крест как виконтесса дю Вивье. И только здесь, в усадьбе, купленной для нее вторым мужем, она была тем, кем всегда хотела быть — мадам Деспард.
— И тебе не скучно? — Антиб, хотя и не принадлежал к числу любимых мест Доминик на Лазурном берегу, все же был городом, а здесь поблизости лишь крошечная деревушка, а в ней нет ничего, кроме кафе, двух-трех магазинов, церкви и коллекции старичков, которые играли в буле под присмотром коллекции старушек. Молодежь при первой возможности уезжала отсюда искать счастья в большом мире.
— Скучно? — Катрин снова удивилась. — У меня есть мой сад, книги, музыка, вышивание. И у меня есть Чарльз. Нет, мне не скучно.
— Мама… — под предостерегающим взглядом Катрин Доминик замолчала. Как и все податливые люди, Катрин могла вдруг стать твердой, как кремень, когда дело касалось чего-то жизненно важного, в ее жизни это был Чарльз.
— Я же не спрашиваю тебя, как ты распоряжаешься своей жизнью. Я никогда не вмешивалась в твои дела…
«Потому что тебе никогда не было до меня дела», — подумала Доминик.
— ..поэтому, прошу тебя, не вмешивайся в мои.
Я счастлива. Здесь мой настоящий дом, и я никогда его не покину. Здесь нет чужих людей, нет «Деспардс», зато есть все, что мне нужно в жизни.
«Включая Чарльза, который теперь принадлежит только тебе», — мысленно докончила Доминик.
— Я вполне довольна жизнью, уверяю тебя. И тебе нечего обо мне беспокоиться. Сейчас у нас ленч, и ты мне все о себе расскажешь.
Они ели на террасе: кефаль с лимоном, тушеные артишоки и под конец инжир, еще теплый от солнца, золотисто-оранжевые абрикосы, нектарины, огромные желтые персики и сыр, который делали в этой местности.
— Я, наверное, впадаю в грех чревоугодия, — вздохнула Доминик, когда они пили черный кофе с бренди, — но это так приятно.
Она посмотрела на мать. Ленч был накрыт только для нее с Доминик, а разговор, как и всегда с Катрин, не выходил за пределы утомительных банальностей. Она ни разу не спросила о «Деспардс» или о дочери мужа. Они для нее словно не существовали. Катрин Деспард была на редкость последовательна в желании не видеть того, чего ей видеть не хотелось. Совсем как ребенок, подумала Доминик. Дети изобретают воображаемых друзей, а ее мать живет воображаемой
Он подарил ей этот дом, и она перевезла сюда из особняка на улице Фош все то, что было частью его жизни.
Его портрет, который по праву мог бы украсить картинную галерею, теперь висит над камином в гостиной, слева от камина стоит его кресло с подставкой для ног, украшенной вышивкой Катрин. Прихода хозяина ожидают шлепанцы с его вензелем, также вышитым ее рукой, книга, которую он читает — читал, с раздражением поправилась Доминик, — заложена закладкой ее работы.
На столе коробка сигар «Ромео и Джульетта» и огромная бронзовая настольная лампа. Повсюду взгляд Доминик встречал его любимые вещи: изысканные фигурки из слоновой кости, тунисские коврики, небольшой, но потрясающий по колориту Сезанн, подсвечник из горного хрусталя. И везде цветы. Он любил цветы — их краски, форму, аромат. Охапка пунцовых гвоздик стояла в большой низкой вазе севрского фарфора с одной отбитой ручкой, из венсеннского кашпо свешивались ветви гибискуса. Ничто здесь не изменилось и никогда не изменится.
Позднее, когда ее мать, как было заведено, погрузилась в дневной сон, Доминик отправилась побродить по дому. Она уже отметила, снимая с крючка за дверью спальни легкий халат матери, что купальный халат Чарльза тоже висит на своем обычном месте. А в ванной она увидела пену для бритья и полупустой флакон лосьона «Соваж». «Как странно, — пришло в голову Доминик, — что именно теперь, став вдовой, мать наконец имеет возможность жить так, как хотела всю жизнь».
Она знала скандальную историю первого замужества матери, слышала, что в день свадьбы той пришлось закрыть лицо вуалью, потому что оно распухло от слез. Но с тех пор, как Катрин вышла замуж второй раз, о прежнем несчастье ни разу не упоминалось, словно долгожданная победа испепелила его. Мадам Деспард и виконтесса дю Вивье были двумя разными женщинами. Мать расцвела в лучах беспредельного обожания Чарльза, стала женщиной, которую Доминик прежде не знала.
Теперь на свет появилась еще одна Катрин. Катрин, погруженная в бесконечное спокойствие. Она чувствует себя в полной безопасности, с усмешкой размышляла Доминик, потому что теперь ее муж наконец-то стал таким, каким ей всегда хотелось. Теперь он полностью принадлежит жене, никто не посягает на ее собственность: ни «Деспардс», ни родная дочь, ни прошлое, ни даже будущее. Он жил в сознании Катрин, в фантастическом мире, созданном ею в далеком и страшном прошлом, когда Чарльза не было рядом.
Разговор с Мартой подтвердил предположения Доминик.
— О, да, — сказала та, пожав плечами, — она действительно само спокойствие. Здесь нет ничего, что могло бы ее взволновать. И никого. Распорядок дня все время один и тот же. По вечерам на столике всегда стоит большой бокал с тем самым вином, которое любил мсье, в пепельнице тлеет сигара, а она сидит на стульчике рядом и болтает с ним.
Мне и самой иногда кажется, что он в доме. Теперь, когда его нет, он вроде даже более живой, чем до смерти.