Наследие
Шрифт:
Подручный алтаец занёс гудящий луч бластера над мальчиком:
– Кого любишь больше – папу или маму?
– Ма-м-му… – пролепетал тот, рыдая.
– Это правильно.
Луч с треском перерезал спину насилуемой.
– Ёб твою, Амат! – Насильники повалились на пол вместе с половинами женщины.
Её тоже разделали и закинули в контейнер.
– Парня к предкам! – скомандовал есаул.
– Встать! – заорал узколицый, тонкогубый и ушастый беларус. – Смирно!
Мальчик выпрямился перед ним, дрожа.
Бластер белоруса развалил
Девочка сидела на полу, дрожа мелкой дрожью.
– А эта пусть от волков побегает.
Один из подручных привычно распахнул квадратную дверь.
– Марадона! – скомандовал Гузь.
Здоровенный и высокий алтаец отступил назад, размахнулся и дал девочке такого пинка, что та, как кукла, вылетела в квадратное пространство двери.
– Один – ноль! – произнёс алтаец мясистыми губищами и смачно харкнул на пол.
Следующими были братья из Хабаровска – полурусские-полукитайцы. Как их ни подвешивали на дыбу, как ни жгли, они кричали одно:
– Коммивояжёры!
Лю собственноручно стал отрезать им ноги по кускам, но следствию это не помогло. Исходя кровавой пеной, братья вопили от боли, но стояли на своём:
– Коммивояжёры!!!
Тела их были татуированы агрессивными живыми татуировками, которые о многом говорили.
Лю плюнул им в лица.
– На ломти… – недовольно зевнул есаул, достал фляжку с коньяком и сделал глоток.
Братьев покромсали.
Ядерные китайские бластеры работали чисто – ни капли крови на полу, резаные части обугливались под режущими лучами тут же. Вытяжка, работающая в вагоне № 21 на полную мощь, удаляла горький дым.
Следующей из клетки выволокли очень полную женщину. Она так вопила и хваталась за других задержанных, что понадобилось три крюка. Алтайка. Хозяйка горной гостиницы.
– Кто жил у тебя во время войны?
– Крестьяне мои! У них дома все посгорали, авианалёт казахский, всех приютила, всех спасла, всех кормила, всех молоком своим, как мать, вспоила, а теперь терплю за доброту свою!
Но едва её грузное, мучнистое тело стали поднимать на дыбу, она завопила другое:
– ПВО! Казахи!! Муж сбежал! Сыночка в жаяу эскер забрали, потом якуты пришли, штабные, штаб, штаб, шта-а-а-аб!! эве корганиси, номер двенадцать, я не виновата!
– Имена штабных! Память! Лица!
Память у толстухи оказалась прекрасной. Лю надел ей на голову голограмму, и все лица казахских военных возникли, со званиями, био-сомой, кустами. 12, 26, 35 имён.
– Осиное гнездо! – заключил довольный Лю.
– Куда её? – спросил Гузь.
– За правду – свобода.
– Побегай от волков, пухлая!
Открылся квадрат с заснеженным железнодорожным полотном, уходящим в зимний невысокий лес. Женщину толкнули в проём, но белый, красивый, гладкокожий зад её застрял. Он оказался больше квадратной двери.
– Нефритовая жопа! – усмехнулся
– Марадона! – скомандовал есаул.
Удар. Полное белое тело закувыркалось на рельсах.
Следующим вытянули старика-алтайца.
– Где твой сын, полковник ВДВ, дезертир и предатель?
Старик бормотал непонятное.
– Где он прячется?
Старый тряс головой по-козлиному и что-то блеял. На дыбе он тут же потерял сознание.
– Вколите ему йоку женчан! – приказал Лю.
Вкололи весёлую правду. С вывернутыми, порванными плечами, худой как жердь старикан вдруг вскочил и расхохотался.
– Сел медведь-медведь на лося-лося, да и поехал к волку-волку на свадебку-свадебку, чтобы от пуза-пуза натрескаться барсучьего сала-сала-сала, – заговорил он громко, нараспев по-алтайски. – А умный волк-волк сальце-то припрятал в тайном местечке-местечке, в дупле-дупле у совы-совы, сова-сова сидит-сидит, на всех глядит-глядит, улетать не хочет-хочет!
– Что мешает сове улететь? – спросил Лю.
– Яйцо-яйцо! – расхохотался дед.
– Ченсе ку [7] , – расшифровал Лю и тут же скинул своим инфу.
Деда рассекли.
Крюк в раколовке зацепил длинноволосого парня.
– Я сам пойду, не надо, – спокойно произнёс он.
Вылез из клетки, встал перед дознавателями.
– Ты поэт-вредитель, – глянул Гузь его протокольную голограмму.
– И горжусь этим, – с достоинством ответил парень.
– Пацифист?
7
Склад оружия (кит.).
– И горжусь этим.
– Дезертир?
– И горжусь этим.
– Сопротивленец?
– И горжусь этим.
– Что писал?
Парень тряхнул волосами и задекламировал:
Озадачили меняВоенкомы из района:– Потроха на толь менять,Мозг – на прелую солому.И не вякай поперёк,Одного тебя не хватит,Колотухин заберётНа муку сестёр и братьев.Гузь и Лю переглянулись.
– Сообщники есть? – спросил Лю.
– У поэта не бывает сообщников. Поэт всегда один в этом мире! – гордо ответил парень.
– Герой-одиночка, значит? Это хорошо! – заключил Гузь и вдруг выпустил газы. – Во бля… пердение – золото. Слыхал поговорку, поэт?
Парень молчал.
– Героев уважаем, – продолжил Гузь. – Войны на героях держатся. Ты, Анзор Семёнов, от резака не помрёшь.
Есаул выхватил из кобуры кольт и профессионально выстрелил парню в лоб. Сверкнули бластеры, ещё агонизирующее тело поэта с треском развалилось на дымящиеся куски.