Насколько мы близки

Келли Сьюзен С.

Рут снова вела машину, время от времени сверяясь со схемой проезда, набросанной на обороте прошлогоднего, до нелепости праздничного приглашения на какую-то вечеринку.

– Клиника работает всего два дня в неделю, – сказала она, притормаживая на повороте в центре городка. Листовка на столбе с телефоном-автоматом кричала громадными буквами: «РАВНЫЕ ПРАВА ДЛЯ НЕРОЖДЕННЫХ ЖЕНЩИН!»

– Так-так, – протянула я. – Феминистские воззвания против абортов. Похоже, подъезжаем.

Вырулив на парковку у приземистого одноэтажного здания, Рут заметила:

– Обрати внимание, вывески нет. Вполне уместная анонимность. Ожидала увидеть пикет с плакатами? – добавила она, поймав мой опасливый взгляд. Опустив ключи в сумочку, Рут

рассеянно побарабанила пальцами по рулю. – Зайдешь со мной?

Внутри все было обыденно, слишком обыденно. Примитивно. Заурядно. Дерево в кадке, окошко регистратуры, стандартная папка для записи клиентов, регистраторша в белом халате, дверь в святая святых с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Рут увели моментально, и я осталась в приемной с бутылочно-серыми стенами, без единого окна. Но осталась я не в одиночестве. Полдюжины других посетителей, мужчин и женщин поровну, лет от двадцати до пятидесяти, как и я, занимали гнутые пластиковые кресла, бездумно или нервно листая журналы или изучая пустым взглядом крапчатый линолеум на полу. Кто эти люди, кого они сюда привезли, как и почему не нашли иного выхода? Какие причины подтолкнули их к этому шагу? Что они чувствовали – сожаление? Радость? Или, наравне с Рут, всего лишь холодную решимость? Кем каждый из них приходится женщинам, исчезнувшим за дверью, – отцом, матерью, сестрой, любовником, мужем? Или подругой, как я? Типичная сцена в приемной больницы, ничем не отличающаяся от тысяч таких же в других больницах, где лечат глаза, уши, желудки и позвоночники. Или делают аборты. Я отчаянно старалась думать о чем-нибудь другом, но мои мысли были с Рут – там, за закрытой дверью, в недрах клиники.

Кто-то тронул меня за плечо:

– Вперед?

Вздрогнув, я обернулась.

Уже одетая, спокойная, собранная, Рут протянула мне ключи:

– Твоя очередь.

Ни кресла-каталки. Ни постанестезионной апатии. Рут не пошатнулась, не скривилась от боли, не повисла у меня на руке.

На обратном пути она вслух читала «памятку пациента», отмечая галочкой пункт за пунктом, словно штудировала список запланированных на субботу дел.

– Следите за выделениями. При обильном кровотечении немедленно обращайтесь к врачу. Следите за температурой тела. Не используйте тампоны. Воздержитесь от сексуальных отношений в течение недели.

Слабая улыбка тронула ее губы.

– Воздержитесь, – повторила Рут. – С этим особых проблем не будет. Пачка тампонов, «забытая» рядом с унитазом, – вот и весь фокус. – Она отвернулась к окну, и я скосила глаза на ее профиль. – Бог ты мой, до чего они брезгливы. Мужчины.

На перекрестке мы остановились на красный, через дорогу тяжело ковыляла беременная женщина – медленно переваливалась, бесконечно медленно. Я постукивала по рулю, в душе кляня никак не желающий переключаться светофор.

– Похоже, воды вот-вот отойдут, – сказала Рут. – Воодушевляющее зрелище, не правда ли?

– Рут… – начала я, совершенно беспомощная перед лицом столь пугающего самообладания.

– Прошлой ночью я почти не сомкнула глаз, – прервала меня Рут. – Мое счастье, что прикорнуть средь бела дня на отдыхе не возбраняется. – Она повернула ко мне голову. – Верно?

В нашем гостиничном номере, пока Рут рылась в сумке, отыскивая ночную рубашку, я отводила глаза. Старалась не видеть резинового пояса, стянувшего ее живот, толстого слоя прокладок между ее ног. Я старалась не замечать возникшей между нами пропасти. Рут легла в постель, а я, придвинув кресло к окну, устроилась с книгой.

Безуспешно. Чтение не отвлекало. Мой взгляд ежеминутно притягивался к Рут. Чуть слышный стон сорвался с ее губ – и в следующий миг я уже сидела рядом. Рут почти затерялась на широком ложе, и от вида хрупкой, тонкой, как у ребенка, шеи у меня защемило сердце, в котором любовь и сочувствие вытеснили раздражение и обиду

на ее непостижимую холодность. Рут беспокойно шевельнулась во сне, и рубашка соскользнула с ее плеча, открыв округлость груди, молочно-белой, с ниточками голубых прожилок. Я смотрела на эту грудь, тяжелую, мягкую, и думала о первых днях материнства. Кормление по первому голодному крику, разбухшие груди, утренние муки, когда рубашка от подсохшего молока стоит колом и похрустывает, словно крахмальный воротничок. Склоняясь над раковиной, чтобы почистить зубы, я вдыхала собственный запах, в котором кафешный душок скисшего молока сливался с удушливым, пряным ароматом оранжереи. Я вспоминала, как, застилая постель, набрасывала одеяло на простыню всю в молочных пятнах, похожих на следы от спермы. Всего лишь сосуды для молока, думала я. Резервуары. Сидя рядом с подругой на гостиничной кровати, я вдруг исполнилась стихийной, примитивной ненависти к мужчинам. Ко всей мужской части человечества.

Рут снова застонала.

– Я здесь, – шепнула я, поглаживая ее по волосам. – Я с тобой, Рут.

Ее глаза под опущенными веками задвигались, и она обхватила пальцами мое запястье, останавливая движение руки.

– Когда я рожала Грейсона, – тихо произнесла она, – схватки длились десять часов. Я заранее вылила столько лака на волосы, что они были тугими и жесткими. Мы с Ридом посещали класс естественных родов – в первый раз, сама знаешь, все этим грешат, а уж потом соглашаются на любые лекарства. Кроме разве что мазохистов. Вроде Рослин. (Я кивнула в ответ на ее слабую улыбку.) Рид так старался, выполнял все инструкции, делал все по правилам. Без остановки массировал мне затылок – все тер и тер, все эти десять нескончаемых часов, пока я металась по подушке. Когда Грейсон наконец появился на свет, волосы у меня стояли дыбом, сальные, свалявшиеся. Мне дали зеркальце – полюбоваться на себя. Всем было очень смешно, – рассеянно, вся уйдя в воспоминания, добавила она, – а мне почему-то нет. – Отвернувшись, Рут подтянула колени к груди и замерла калачиком, как младенец в утробе матери, разрывая мне сердце этой позой.

– Чем тебе помочь, Рут?

Она хохотнула – хрипло, горько.

– Разве что помочь напиться? Одного сейчас хочу – надраться до беспамятства. – Она зарылась лицом в подушку и стала мять живот, комкая рубашку между пальцами.

– Что, Рут, что?! – вскинулась я. – Больно? Спазмы?

Ответ донесся едва слышным шепотом:

– Я… я ведь все знала. Абсолютно все. Медицинских книжек начиталась в библиотеке. Врачей расспрашивала. Прочла что только есть по этой теме. Все термины назубок выучила. Расширение и извлечение. Маточная полость. До чего же я грамотна во всем этом, Прил. Вот только никто не предупреждает… Никто тебя не предупреждает, Прил…

– О чем? – Я склонилась к ней поближе; веки Рут по-прежнему были стиснуты.

– Я намеренно выбрала клинику, а не кабинет гинеколога, чтобы быть с другими… такими же, как я. Общность как-никак. Вместе вроде бы легче. Мы и были вместе, Прил… Мы лежали в общей палате – без сна, в полном сознании. Но не вместе. Каждая сама по себе. Мы не общались. Не делились пережитым. Молча лежали. Как зомби. Нас разобщили страх и стыд. И ненависть. Мы ненавидели друг друга, презирали за то, что сделали. Сорок пять минут на восстановление организма! – выкрикнула, словно выплюнула, она.

– Рут, послушай… – напуганная этим взрывом, решительно сказала я, обхватив обеими ладонями ее руку выше локтя и ощущая под пальцами скованные, напрягшиеся мышцы. – Эти женщины – жертвы инцеста, или у них уже по шестеро детей, или их изнасиловали, или им по двенадцать-тринадцать лет!

– А я, Прил? Я?! – всхлипнула Рут. Душераздирающий горестный вой пронесся по комнате. – Никто не предупреждает… – простонала она, и этот тоскливый звук что-то испепелил во мне, как превратил в прах и частичку Рут.