Насколько мы близки
Шрифт:
Мысль о конечности всего живого, призрак смерти жалит людей на похоронах, в катастрофах, в болезни, при взгляде на взрослеющих детей. Ко мне же эта мысль приходит не дуновением, не шелестом, но хлестким, жгучим вихрем – в книжных магазинах. Ребенком я содрогалась от алчности перед полками с томами С. Льюиса, Лоры Инголс Уайлдер, Фрэнсис Бернетт [27] и даже детективов Нэнси Дрю. А сейчас ровные ряды глянцевых изданий одновременно соблазняют меня чтением и искушают взяться за перо. Жажда писательства граничит с паникой. И, получив несколько часов в день в свое распоряжение, я решила
27
Лора Уайлдер (1867-1957) – классик американской литературы, автор серии из девяти автобиографических романов о «маленьком доме». Фрэнсис Бернетт (1849-1924) – английская писательница, наиболее известные произведения: «Радости и печали маленького лорда», «Маленькая принцесса», «Таинственный сад».
– Пишешь? – спрашивала Рут при каждом звонке.
– Печатаю, – отвечала я, страшась оскорбить музу и отказывая себе в незаслуженном титуле «писатель».
А Рут вернулась к страсти своего детства: лошадям. По будням, усаживаясь утром перед ярким электрическим оком компьютера, я в окно наблюдала за сборами подруги в двадцатимильный путь на «Конюшни Пирсон». Она с прежним изяществом носила дымчато-серые, тугие, как вторая кожа, бриджи с высокими черными ботинками – наряд, восторгавший меня еще в «Киавасси».
– Дай что-нибудь почитать, – попросила она два месяца спустя, сидя рядом со мной на скамейке в парке.
Предвестники зимы, лениво планировали на землю осенние листья. Рут прониклась моей писательской жаждой сильнее, чем я ее страстью к верховой езде. Она старательно пересказывала мне фразы, случаи, подробности, которые считала полезными, любопытными или пикантными.
Обводя пальцем имена, вырезанные на деревянной скамье, я думала о скудных записях, нацарапанных в моем блокноте, с такими же вот граффити на полях – паучьими лапками, очкастыми рожицами.
– Нечего пока читать.
– Вздор. Наверняка что-то да есть. Только ради всего святого, не надо дневников. Ненавижу разговоры про то, как «ведут дневники».
Я покачала головой:
– Что бы я ни написала, все кажется жалким. Со мной ведь ничего не происходило. Ни трагедии, ни хоть чего-нибудь существенного. Ничего достойного. Никакой великой… духовной борьбы.
– Ради бога, Прил. Каждодневная борьба – самая духовная, трагическая и героическая борьба, которую только может вести человек. В жизни все – история. Пиши об этом. Пиши о нас. Я улыбнулась.
– Что такое? – спросила Рут.
– Вспомнила, как, заканчивая колледж, гадала, чем буду «зарабатывать на жизнь». Я так хотела хоть за что-нибудь уцепиться, что от отчаяния стала видеть потенциальный заработок буквально во всем: в пожарных гидрантах, карандашах, светофорах. Кто-то же их изобретает, продает, рекламирует. И это все – работа. Так же, как ты сейчас говоришь «в жизни все – история». Но я не хочу писать картинки с натуры.
– Что ж, тогда вперед, – сказала Рут. – Давай, пиши в угоду массам. Торгуй своим талантом. Пиши романы со счастливым концом.
– По моему убеждению, основанному на обширном опыте, – заметила как-то Рут, -случается одно из двух: либо ты выбираешь хобби, либо хобби выбирает тебя.
Верховую езду выбрала она, но ее саму, возможно, выбрал феминизм. Я могу перечислить их все до единого, те первые эпизоды и симптомы – пустяковые
– В дамских туалетах появились «детские уголки», ты видела? Складные столики для младенцев и стульчики с ремнями, чтобы мать могла привязать ребенка и зайти в кабинку. Меня подмывает заглянуть в мужской туалет – любопытно проверить, обеспечили ли мужиков такими же подручными средствами. Неужели никто не допускает и мысли, что мужчины ходят по магазинам с детьми?
Я мазнула теплый крендель горчицей и принялась жевать вязкое тесто.
– Какая разница? Лично я счастлива, что больше не приходится таскать с собой мешки с подгузниками.
– Для меня большая разница. Это дискриминация.
Но она же лишь рассмеялась, когда я показала ей только что купленную книгу.
– Вы разве не знаете, что концепции и образы этого издания унизительны для женщин? – рявкнула продавщица, протягивая мне книгу и взирая на меня сверху вниз со своего места за приподнятым прилавком. Озаглавленная «Женщины, Герои и Лягушка», тоненькая книжка в бумажном переплете представляла собой коллекцию цитат и черно-белых снимков.
– Вы только посмотрите! – продолжала продавщица, не дожидаясь моего ответа. Она нашла нужную страницу, ткнула мне под нос, после чего прочла вслух: – «Влечение мужчины к женщине направлено на нее не потому, что она человек, но потому, что она женщина. Тот факт, что она человек, мужчину не заботит». Иммануил Кант. Или вот это: «Девушек мы любим за то, кем они уже стали; юношей за то, кем они обещают стать». Иоганн Вольфганг фон Гете. Как вы можете покупать такое безобразие?
– Люблю цитаты, – сделала я слабую попытку оправдаться. – Видите ли, я писатель.
Пока я отсчитывала деньги, она изучала меня поверх черепаховой оправы очков.
– Писатель? Мне следует вас знать?
Припертая к стенке и устрашенная, я пулей вылетела из магазина. Пакета для покупки мне не предложили.
– Что ж… – прокомментировала Рут, – все они мужчины, все они белые, и все уже покойные. Кое-что здесь, кстати, не так плохо. Вот, к примеру: «Обучая мужчину – обучаешь одну личность, обучая женщину – обучаешь целую семью». Чарльз Макайвер. Кто бы он ни был, этот Чарльз.
Рут разбирала почту, которую принесла с собой, – рекламные листовки, журналы, чеки.
– Куда лучше, чем, скажем, это, – добавила она, показывая рекламку пива «Сент-Поли Герл». Вам никогда не забыть свою первую девушку, утверждал слоган. – «Вам никогда не забыть свою первую девушку!» – с презрительной гримасой прочла она вслух. – Ловкий ход, ничего не скажешь. А какой хитроумный двойной смысл. На самом-то деле красавчики с Мэдисон-авеню имеют в виду «вам никогда не забыть первую девушку, которую вы трахнули».