Наши собственные
Шрифт:
Но покой понемногу уходил из дому, как незаметной струйкой уходит вода в невидимую глазом щель.
На другой день все началось с начала: шатание по дому, сидение на крыше, нетерпение, накрытый стол... Откуда-то из-за леса несколько раз слышался отдаленный шум мотора, грохот; вот-вот, казалось, появится на просеке вереница автобусов, но часы шли - никто не приезжал. Не приехала даже доярка Мокрина Ивановна, которая привозила в здравницу молоко из колхоза. Никто не появлялся на дороге.
Таня не находила себе
Таня не делилась своей тревогой с Анной Матвеевной,- зачем огорчать старушку?
А та уже давно беспокоилась, старалась убедить и Таню и себя, что все в порядке, что задержка случайная, что вот-вот загудят машины и все будут тут (и твоя, Танюша, мама, строгий наш главврач Ольга Павловна), а из рук все валилось. Вот бутерброд упал, который она Мусе делала, и, как всегда, по странному бутербродному закону - маслом вниз. И стоит над ним Анна Матвеевна и не поднимает, и думает совсем не о нем...
– Что ж это такое, тетя Аня?
– спрашивает Гера.- Где же они?
– Сама я не своя, Герушка, места себе не нахожу. Подумать только шесть часов, а их все нет! Верно, что-нибудь да случилось. С сердцем, может, нехорошо стало... Только ты уж Танюшку не тревожь.
– Ну, зачем же!
А Таня, расставляя цветы в вазе, как бы невзначай спросила:
– Анна Матвеевна... мама... с мамой... мама обещала сетку привезти?
– Привезет, Танечка, привезет...
– Анна Матвеевна, а про шахматы не забудет?
Тут Анна Матвеевна рассердилась; а может быть, сделала вид, что рассердилась:
– Ничего она не забудет и все привезет. Да перестань ты нервничать, Танюшка! Ничего худого не случилось. Просто покупок много, а может быть, поезд опоздал, а может, автобус в дороге запыхтел-запыхтел, да и остановился, знаешь, как бывает. Ты бы лучше, чем нервничать да старших расстраивать, пошла бы поглядела, где младшие девочки.
– Хорошо, пойду,- сказала Таня покорно, но в голосе ее была такая тревога, что Анна Матвеевна невольно отвернулась.
Таня ушла, а Анна Матвеевна разыскала Василия Игнатьевича. Тот стоял в кладовой и взвешивал сахарный песок, но смотрел он не на весы, а все в окошко, в окошко... И давно уже одна чашка весов опустилась до предела, а он все сыпал и сыпал песок.
– Василий Игнатьевич!
– окликнула его Анна Матвеевна, и Василий Игнатьевич вздрогнул.- Голубчик, возьмите вы Пиньку и пойдите с ним до проселка или в сельсовет зайдите, может, там телефонограмма есть. А они нарочного не шлют. Ведь сил нет ждать. Танюшка уж истомилась вся. Да и я сама не своя... что-то сердце щемит. Телефон-то у нас еще не включен. Сходить надо...
– Сейчас, Анна Матвеевна, сейчас, сейчас,- охотно согласился старик.Я и сам хотел предложить. Мы с Пинькой быстро, два часа туда да обратно,
Скоро Василий Игнатьевич и Пинька уже шли по тропинке к проселку, а Таня стояла у окна своей комнаты и глядела им вслед...
Девять часов.
Анна Матвеевна смотрит на стрелки часов, как будто хочет подтолкнуть их взглядом. Скорей бы, скорей Василий Игнатьевич и Пинька вернулись домой!
Анна Матвеевна садится у окна и устало вздыхает. На подоконник вскарабкивается Хорри, устраивается, скрестив ноги по-турецки, подпирает подбородок руками и смотрит на начинающий темнеть лес.
– Десять,- говорит, наконец, Анна Матвеевна.- Ох, нехорошо! Как ты думаешь?
Молчит Хорри.
– Скажем, заболела... так педагоги бы приехали... Поезд опоздал,- так не на сутки же... На сутки ведь поезда не опаздывают. Верно, Хорри?
Молчит Хорри.
– Ну, что ты молчишь? Не нравится тебе у нас? Все тоскуешь? А ты погляди, леса какие кругом, боры да дубравы... Хорошо ведь!
– Нет,- говорит Хорри и спускает ноги с подоконника,- плохо. Я как слепой стал. Смотрю и ничего не вижу. Воды не вижу. Края земли не вижу. Одни елки глаза колют. А у нас сейчас гуси кричат. Чайки птенцов выводят. Олень с важенкой гуляет. Саами по тундре едет, "аароу" кричит.
Хорри вскочил на подоконник, вытянул вперед руки, и кажется, что он и впрямь летит по бескрайним просторам тундры, по зеленой ёре от озерца к озерцу до самого синего горизонта.
Анна Матвеевна заинтересована и хочет во всем разобраться досконально.
– Что это значит "аароу"?
– "Вперед" значит. И олени летят, только ветер в рогах поет... У нас, знаешь, энэ, три оленя живут: красный олень, серый олень да комолый.
– Ишь как!
– Ребята у нас песни поют, оленей пасут, на охоту ходят. Вместе работают.
Тут Анна Матвеевна сразу села на своего любимого конька.
– А уж с нашими не поработаешь. Так и норовят улизнуть. Только и слышно: "Мой папа ответственный", да "мой папа директор", да "мой папа ЭМТЭЭС". Все важные - за собой стакана не уберут, постели не постелют... Что это за дети, прости господи! Постель, понимаешь, постелить не умеют!
Так разволновалась Анна Матвеевна, что и не услышала, как скрипнула дверь и на пороге остановились Василий Игнатьевич и Пинька.
Кто знает как, по каким неуловимым признакам человеческое сердце узнает вестника несчастья?
Такой же аккуратный и подтянутый стоял на пороге Василий Игнатьевич, обычным был и Пинька, а у Анны Матвеевны дрогнуло сердце, и, побледнев, прижимая руки к сердцу, она двинулась на них мелкими шажками и забормотала побелевшими губами:
– Ну что? Что такое? Что?