Наше небо

Кайтанов Константин Федорович

Предупрежденный сидящим впереди меня летчиком-инструктором, я повернул турель, поудобнее расставил ноги и взялся руками за борта кабины. Стрелка альтиметра показывала тысячу метров.

Летчик медленно потянул на себя ручку управления. Нос самолета задрался вверх, точно въезжая в гору по крутой дороге. Затем звук мотора оборвался, и самолет на какое-то мгновение стал в вертикальное положение; перевертываясь, он снова летел, но уже колесами вверх.

Я искал глазами землю и увидел ее далекое мелькание где-то высоко сбоку, почти над головой. Небо переместилось вниз и даже

изменилось в окраске. Какая-то сила давила на плечи. Хочу опустить руку, а может быть поднять ее, но все перепуталось: рука не слушалась меня. На секунду закрыл глаза и никак не мог сообразить, где земля, где небо.

Ветер бил в лицо. Нос самолета, как будто перетянув, начал плавно опускаться, и машина постепенно стала выравниваться. Снова зарычал мотор. Земля совершенно точно под нами, я видел даже знакомое очертание аэродрома. На место встал и светлый купол неба. Самолет, снижаясь, уже коснулся земли. Он бежит по зеленому полю, вздрагивая. Наконец останавливается. Я все еще крепко держусь за борта кабины, боясь выпасть из нее.

Вот она, мертвая петля…

…Можно ли совершить парашютный прыжок из мертвой петли? Этот вопрос занимал меня в самом начале моей работы.

Делая на самолете мертвые петли, я наблюдал, сколько времени машина находится вверх колесами, то есть в верхней точке мертвой петли. Когда самолет входил в верхнюю точку, я сбрасывал маленький парашютик с грузом. Мне удалось установить, что парашютик снижался с такой же скоростью, с какой снижается самолет во время петли.

Такие несложные опыты убедили меня в том, что парашютный прыжок из мертвой петли возможен.

9 июня 1933 года я поднялся в воздух. Самолет вел летчик Новиков.

На высоте восьмисот метров мы пошли строго по центру аэродрома, против ветра. Пройдя от центра двести-триста метров, я по переговорному аппарату сказал Новикову:

— Можно начинать.

Новиков увеличил обороты мотора, и самолет стал набирать скорость.

Я сидел в задней кабине, наблюдая за стрелкой, показывающей скорость движения самолета.

Сто семьдесят километров в час… Сто восемьдесят… Сто девяносто… Двести…

Новиков потянул ручку на себя. Самолет начал плавно подниматься вверх, земля побежала куда-то вниз и назад. Поставив обе ноги на сиденье, я положил руки на борта кабины. Сидя в таком положении, я все время смотрел, как машина забирается все выше и выше, описывая первую половину овала.

Внимание мое было сосредоточено на том, чтобы уловить момент вхождения машины в мертвую точку.

Пора!

Я резко оттолкнулся ногами, но отделиться от самолета мне не удалось. Большая, все увеличивающаяся центростремительная сила прижимала меня к фюзеляжу.

В борьбе с этим невидимым чудовищем я отвоевывал каждый сантиметр. Когда самолет стал приближаться к концу своей верхней мертвой точки, мне удалось немного оторваться от самолета. Я продолжал двигаться в ту же сторону, что и самолет, хотя падал медленнее, чем он.

Наконец, машина вышла из мертвой петли и стала входить во вторую сторону овала. Ее скорость была выше скорости моего падения, и меня ударило левой частью стабилизатора…

От удара я потерял инерцию и стал падать совершенно вертикально. Падаю, сознательно не раскрывая парашюта, и все время ищу глазами самолет. Внезапно

откуда-то сверху или сбоку на меня надвигается страшная темная громада.

«Машина!» — мелькает в голове.

Я различаю ясно красный кружок в центре винта и сверкающий диск бешено крутящегося пропеллера. На миг мне даже показалось, что какая-то сила притягивает меня к самолету, и я, не в силах удержаться, мчусь в крутящуюся мясорубку… Губы пересохли, голова закружилась. Напрягая все силы, раскидываю руки, раскрываю рот. Эти движения на могли удалить меня от надвигавшегося самолета.

Самолет с вихрем пронесся в каких-нибудь полутора метрах. Наблюдавшие с земли были уверены, что самолет заденет меня. Они никак не могли объяснить, как я остался невредим. Самолет прошел прямо надо мной…

Меня спас удар. Своим телом я повредил хвостовое управление самолета и выбил руль из рук летчика. Растерявшись, тот инстинктивно дал ногу, и вторая часть петли получилась неправильной. Самолет уклонился в сторону…

Теперь я мог раскрыть парашют. Пережитое быстро дало себя знать: наступила слабость, ни о чем не хотелось думать.

Потом вспомнил, что надо посмотреть, где предстоит посадка. С удивлением замечаю, что приземляться придется в районе железнодорожной станции.

До земли оставалось не более ста пятидесяти метров, а спускался я быстрее обычного, так как меня подгонял ветер.

Продолжаю снижаться и вижу, что со станции должен отойти поезд. Пассажиры вошли в вагоны, и паровоз готов в путь. Этим мои беды не ограничиваются; полным ходом к станции идет другой поезд.

Высота семьдесят метров.

Пассажиры поезда, стоящего у перрона, заметив меня, высыпали из вагонов. Замечает меня и машинист. Напрягая голос, я кричу ему, чтобы он задержал отправку.

Со вторым поездом дело хуже. Он мчался полным ходом. На подходе к станции он стал уменьшать скорость, но попасть и под него было бы невесело…

Положиться на «авось да небось» не в моих правилах. Из всякого положения, думаю, есть выход.

На перроне паника. Пассажиры кричат, бегают из стороны в сторону, некоторые в ажиотаже машут руками. Чего они хотят?

Начинаю скользить. В этот раз я скользил так, как никогда до этого не скользил и, очевидно, скользить больше уже не буду. С высоты четырехэтажного дома я убедился, что до поезда не долечу семи-десяти метров. Но так как при энергичном скольжении я развил большую скорость и приземляться было опасно, я опустил стропы. Купол парашюта вновь расправился, скорость моего падения он сдерживать уже не мог, и я со всего размаха, в расстоянии трех-четырех метров от идущего поезда, упал в яму поворотного круга. Вначале меня ударило ногами об одну из его стенок, затем грудью о вторую. Больше ничего не помню.

Очнулся я в машине скорой помощи…

Так был совершен первый в СССР прыжок из мертвой петли.

Через два дня я снова занимался своей постоянной работой: прыгал и летал.

18 августа 1933 года, в день авиационного праздника, на станции Сиверская собралось несколько тысяч трудящихся. Празднично разодетые, они приехали из Ленинграда и из Луги, из ближайших сел и деревень.

На аэродроме было очень шумно и весело. Со всех концов неслись песни. Заглушая песенников, пулеметной дробью тарахтели машины.