Наш Современник 2006 #1
Шрифт:
— Могу ли я быть уверенной, что наш разговор останется между нами? Поверьте, я в долгу не останусь.
Звонарев поморщился. Как всегда, одно и то же! Чего она тянет кота за хвост? И так уже все ясно.
— Если тайна больного не связана с каким-нибудь преступлением и не представляет вреда для его здоровья, хранить ее — мой профессиональный долг.
— Но вы же должны записать все… в какую-то карту…
— В карте можно написать все общими словами. Но при условии, что мое лечение ему поможет и его не надо везти в больницу. В противном случае я должен писать все как есть, в подробностях.
— Едва
— Послушайте, что вы ходите вокруг да около? — не сдержался Звонарев. — Ведь есть еще и другие больные! Давайте прямо: у вашего мужа запой?
Лицо дамы выразило несказанное удивление.
— С чего вы взяли? Он вообще не пьет.
— Так, — насторожился Звонарев. Интуиция его подвела. — В чем же дело?
— Если бы я знала, в чем дело… — грустно сказала дама. — В четверг вечером он пришел домой, заперся в кабинете, отказался от ужина. С тех пор сидит за столом, глядит в одну точку. Не спит, не ест, не пьет, отвечает, как автомат. В пятницу на работу он не пошел, сегодня тоже. Я вынуждена говорить по телефону его сотрудникам, что он болен. Но я совершенно не представляю, чем!
— Зачем же вы вызвали “скорую”? — с досадой спросил Звонарев. — Надо было обратиться в свою поликлинику — а у него, вероятно, спецполиклиника — к невропатологу… или психиатру. Может, у него просто неприятности на работе?
— Нет, — твердо сказала дама. — Сначала и я так думала. Поскольку он молчит, окольными путями навела справки. Жена его непосредственного начальника — моя подруга. Его служебные дела в полном порядке. Повторяю: он ждет высокого назначения, а через несколько дней уезжает за рубеж. Если, — добавила она тихо, — сможет уехать… Этого-то я и боюсь, что не сможет. Допустим, я вызову своих врачей, и они запретят ему ехать… Что дальше? В той системе, где служит муж, не любят непонятных заболеваний у сотрудников, особенно связанных с нервными расстройствами. Высокое начальство может задержать повышение в должности и звании. Поймите меня правильно… не это для меня главное… но он много работал, чтобы добиться всего этого. Должна ли я ставить под угрозу его карьеру? А если это временный срыв? К тому же мне говорили, что на обычной “скорой помощи” врачи лучше, чем в спецполиклиниках, — в том смысле, что у них больше практики. Может быть, и вы сталкивались с подобными случаями и знаете, как ему помочь?
Обычно Звонарев не возражал, когда больные называли его врачом (для солидности), но в данном случае играть в эту игру было просто опасно.
— Зачем же вы тогда указали такой повод: “сильные головные боли”? Ведь я же не врач, а фельдшер. Сказали бы: “сильные боли в сердце” — прислали бы врача. А еще лучше: “сильная депрессия” — тогда приехала бы специальная психиатрическая бригада. А что я? Я провожу симптоматическое лечение и оказываю первую хирургическую помощь, а в сложных случаях везу в больницу. Или вызываю врачебную бригаду.
— Я не могу говорить “депрессия”
— Хм, — почесал он в затылке. — А квартира ваша не может прослушиваться?
— Муж проверял. Говорил, что нет, — коротко ответила дама.
Звонарев задумался. “Попал!” Он знал одно только военное ведомство, сотрудник которого мог разбираться в подслушивающих устройствах — разведку.
— Что ж, — встряхнулся он, — пойдемте к больному, раз я уже приехал. Помогу, чем умею. Ну а если чего не умею, извините.
— Да, — снова сцепила пальцы дама. — Пожалуйста. Я не очень разбираюсь в том, что должен делать врач, а что фельдшер, но вы своей обстоятельностью вызываете у меня доверие. Вы окажете мне любезность, если… — Она расцепила пальцы, открыла ящичек буфета и достала оттуда заранее, видимо, заготовленный, плотный на вид конверт.
Звонарев категорически помотал головой. Не то чтобы он был таким “правильным” — от коньяка, как правило, не отказывался, но денег от больных, пусть и богатых, не брал принципиально: они пахли несчастьем. А эти деньги, от жены полковника военной разведки, отчетливо пахли тюрьмой.
— Но вы нас обяжете… — бормотала дама. — А мы, в свою очередь, могли бы быть уверены, что вы…
— Вы можете быть уверены. Идемте.
Они прошли по блестящему, натертому воском паркету через большую светлую гостиную. У дубовых дверей кабинета дама остановилась.
— Подождите, пожалуйста, я его подготовлю. — Она приоткрыла дверь, скользнула в образовавшуюся щель.
Ее не было минут пять. Звонареву порой казалось, что он слышит сквозь плотно запертые двери ее убеждающий, по-учительски четкий голос и недовольный, низкий — мужа. Но, возможно, это ему только казалось.
Наконец жена вышла — с покрасневшим лицом.
— Пройдите, — коротко сказала она. — Да… одна просьба. Не обижайтесь на него, если…
— …будет грубить? — угадал Звонарев. — Не волнуйтесь — к этому делу я привычный.
Полковник, как и описывала супруга, сидел за столом — лицом к двери, откинувшись на спинку кресла, глядя воспаленными глазами куда-то в потолок. Его правильное, продолговатое, с резко выраженными скулами лицо покрывала двухдневная щетина. Одет он был в домашнюю стеганую куртку с атласными отворотами — Звонарев такие видел только в кино. Первое, что приходило в голову при взгляде на хозяина — это название знаменитой повести Маркеса: “Полковнику никто не пишет”.
Стены кабинета были сплошь заставлены стеллажами с книгами, ковер над кушеткой украшало старинное оружие — сабли, шашки, кинжалы, кремневые пистолеты, ружье с прикладом из дорогих пород дерева и инкрустацией. В простенках между стеллажами и книжными шкафами висели географические карты и большие фотографии людей, по большей части неизвестных Звонареву. Узнал он только человека в гитлеровской форме — легендарного разведчика Николая Кузнецова.
— Здравствуйте, — откашлявшись, сказал Звонарев.