Нас услышит море

Чармили Энн Белл

Внутри что-то больно отозвалось на его робкий шёпот, в груди неистово заколотилось отчаяние, и оковы обмана рассыпались. Я обессиленно склонилась к Эдди, глубоко вдохнула его лёгкий, приятный запах – невесомая свежесть цитруса, мягкость уютного тепла. Запах спокойствия, едва уловимый аромат прошлых лет.

Вот они мы, загнанные в капкан до безумия ненавистного, безжалостного слова правильного, жестокого слова надо, слова без смысла, слова-преграды, ставшего контрольным выстрелом. Одна на двоих дрожь, одна горькая правда и ломающая пополам беспомощность… И нам было страшно заглянуть друг другу в глаза,

сорвав наконец приросшие к лицу маски. Теперь мы оказались вдали от беспощадного, хищного маскарада и мук десятков сыгранных ролей, за которыми так легко было спрятаться. Затеряться и лгать самим себе, утешать ядовитым обманом.

– Согреть тебе молока, пока ты принимаешь тёплый душ? – спросил вдруг Эдди, оборвав тревожное молчание и осмотрев меня с задумчивым любопытством.

Я в ответ промолчала, улыбаясь одновременно печально и радостно, и поцеловала Эдди, повинуясь надрывному зову сердца, а оно настойчиво убеждало – сегодня я оказалась права…

Тейлор. Вдохнуть солнце

Я была почти уверена: вслед за тихим закатом померк в рваном, тёмном месиве хмурых туч и поверженный здравый смысл. Некая неумолимая сила утягивала разум прочь, растравляла незажившие раны, и тогда множились чувства, а собственное тело казалось слишком тесной, хрупкой оболочкой, трещавшей по швам.

Упрямый дождь, то замирая, то налетая на город, как облако прозрачных насекомых-самоубийц, размазывал по улицам блёклые, выцветшие краски вечера. Рассекал свет фонарей и мутный блеск сверкающих вывесок. И по растёкшимся лужам медленно ступала ночь. Время, которым мы могли распорядиться как угодно, отвоевав немного свободы. Немного правды.

Что-то необратимое начиналось здесь, в квартире обыкновенного жилого комплекса “Дорсет Хаус”, уходящего корнями в далёкий тысяча девятьсот тридцать пятый год. Я всегда считала это здание унылым и громоздким, оно напоминало мне огромный кусок кирпича с врезанными стёклами и белыми линиями балконов. А в тот момент подумала, что строительство дома не завершается никогда: дом постоянно обновляет своё нутро, сотканное жизнью людей, прячущих от мира голоса своих дней. Стены обрастают отброшенными тенями их запутанных судеб, к углам липнут отзвуки разговоров, в окна бьются незримые волны времени, полного надежд, разочарований, любви, прощения и печали. И теперь мы добавляли этому старому дому оттенок наших тревог, замешательства, противоречий и тоски. Жизнь в один и тот же момент безжалостно швыряла в прошлое и раскрывала бездну непредсказуемого, пугающего будущего. Мы угодили в какую-то необъяснимую плоскость, доступный только нам мир, очерченный лиловыми стенами, где будто и не существовало времени, не теплились отсветы бури, терзавшей тех, кто жил здесь давно. Только мы и больше никого. Больше ничего. Всё остальное оказалось отрезано, наглухо запечатано в мобильных телефонах в режиме без звука и перевёрнутых экраном вниз.

Я, вслушиваясь в тишину на кухне, молча вышла из ванной, небрежно завернулась в большой мужской халат. Он был слишком велик и напоминал огромное тяжёлое одеяло, в котором можно запутаться. Я несколько секунд задумчиво оглядывалась вокруг. Эдди приобрёл эту однокомнатную квартиру, когда получил свой первый внушительный гонорар. Без особых раздумий и мук выбора заполнил её всякой безвкусной дребеденью и бесполезными мелочами, повинуясь минутному порыву. Оживлял замкнутое пространство рядами картин в серебристых рамках, набором однотонной бежевой мебели. Раскрашивал эту маленькую пристань, окружённую эхом скандалов и радостей соседей-незнакомцев. Он ни капли не заботился о цветовой

гамме, недосягаемой для него во всей полноте. Свой дальтонизм он объяснял так: это не западня в чёрно-белых тонах, а путаница в синих, пурпурных, серых и коричневых оттенках. Занимаясь обустройством квартиры, Эдди ни с кем не советовался, не просил помочь, и уж тем более гармония цветов не являлась чем-то важным. Его вовсе не волновало, какие стулья будут придвигать к квадратному стеклянному столу на кухне, сколько ящиков будет у тумбочек, прислонённых к кровати. Не имели значения и книги, которые теснились на крепко прибитых к стене полках. Просто наспех сгрёб всё в охапку и раскидал по углам. Здесь он не жил, а прятался, искал покой или его сомнительное подобие. Зарывался вглубь себя, соединял всё, что было разорвано.

Эдди не всякому знакомому рассказывал, куда порой, если мог себе позволить, сбегал. Вываливал в холодильник продукты без разбора, большую часть потом сам же и выбрасывал. Что-то незамысловатое, но сытное и вкусное готовил, чуть слышно подпевая песням, и эти пустые мотивы на следующий же день начисто выветривались и назойливо не звенели в памяти. Листал страницы книг, читал, перескакивая через слова, засыпал с включённым телевизором и восстанавливал утраченное равновесие в одиночестве. Каждый раз находил новое начало и источник сил во всех этих неприметных вещах, выстраивающих заново нарушенный порядок будней. И синий халат Эдди тоже купил однажды, едва только заметив в пёстром множестве других, выхватил первый попавшийся. Я подогнула длинные широкие рукава и направилась к кухне. Эдди неподвижно сидел на стуле и уже налил в сероватую кружку согретое молоко, намазал толстым слоем лимонный джем на хрустящие хлебцы. Мелкие крошки рассыпались по столу без скатерти, капли джема присохли к круглой металлической крышке – приближаясь к Эдди, я отчего-то цеплялась за любые незначительные детали, крохотные отпечатки нашего недолгого пребывания, ускользающей жизни в пределах этой квартиры.

– Спасибо, Эдди.

Я села рядом, одной рукой подняла тяжёлую, наполненную до краёв кружку, другой осторожно взяла сразу два хлебца, склеенные вместе, а Эдди пристально смотрел на меня, приложив палец к губам, замершим в печальной полуулыбке. Внимательным, почти ощутимым физически взглядом он с нескрываемым любопытством следил за каждым моим движением, словно никогда раньше не видел, как люди едят хлебцы и запивают их молоком, и обнаружил вдруг в этом нечто удивительное. Когда нас связывал крепкий узел отношений, я ни разу не замечала, чтобы Эдди наблюдал за мной так сосредоточенно, жадно, будто поглощённый вдохновением художник, который отчаянно вбивал в память каждую чёрточку и брошенную тень, готовился тут же изобразить увиденное на холсте. Обыкновенное, абсолютно ничем не примечательное действие, крайне редко вызывающее такой обострённый интерес. В какой-то момент мне стало даже неловко, и я спросила, опустив кружку:

– А ты разве есть не будешь?

– Нет. Пока ждал тебя, слепил пару сэндвичей и заварил кофе, – слегка улыбнулся Эдди, не отводя взгляда ни на миг. Казалось, он не просто забирался прямо в душу, видел насквозь, лишал возможности солгать и увернуться, а выворачивал внутри меня всё наизнанку таким непостижимым образом, что я мысленно умоляла продолжать, перемешать во мне этот жуткий беспорядок. Помочь отделить настоящее от липкой лжи. – Мог бы устроить более впечатляющий ужин, но не успел заскочить в магазин, доставку заказывать не стал… – Эдди на мгновение замолчал, чуть прищурился, нервно облизнул губы, и потом продолжил: – Набросал в пакет продукты из дома и сразу же приехал сюда.

Конец ознакомительного фрагмента.