Нас предала Родина
Шрифт:
— Папа, — подошел к Борису Славик, — ты книжку недочитанную оставил на коробке. Возьмем?
Борис взял из рук сына книгу, любовно провел рукой по обложке. Джон Кристофер, «Долгая зима». «Надо же, — как похоже! Только мы не успели». В горле запершило. «Сказать, что читал, а все книжки не забрать?»
— Спасибо, Слава! Молодец! Положи в сумку, только аккуратно.
Обрадованный Славик вытащил из-под лежака сумку, открыл замок.
— Не помещается! Можно я канистру вытащу?
— Какую канистру? — удивленно повернулась к Борису Ира. — А сапоги где?
Борис только вздохнул.
— Когда
— Ир, ну перестань! — прошептал Борис. — Неудобно. Хочешь, давай завтра за ними сходим? Или послезавтра…
Завтра не получилось.
Днем самолеты прилетали раз пять. Наверх поднимались только поесть, да сходить в туалет. А потом неожиданно наступило затишье. Впервые за три дня остались вечером в квартире и даже сняли пальто. Или за четыре?
Борис включил телевизор. Экран нагрелся и в холодную, заставленную вещами, комнату заглянул президент великой страны.
— … Только узнал. Перестарались некоторые, понимаешь! Я дал указание немедленно прекратить ракетно-бомбовые удары по Грозному. Мы не допустим гибели мирного населения! Я…
У Бориса по спине побежал холодок, у мамы навернулись слезы.
— Пап, это правда? — спросил Славик. — Он не брешет?
За окном раздался до боли знакомый вой «грачей», затем низкий свист.
— Ну вот! — сказал Борис.
Но самолет только подвесил в небе осветительную ракету.
— Может, и не брешет, посмотрим, — подвел итог отец.
— Кого бы попросить за сапогами съездить? — задумчиво спросила Ирина.
Разговор с телевизором
Таких экранов Борис еще не видел. Нигде, никогда. Даже во сне.
Да и экран ли это был?
Словно пробив пространство и время, распахнулось неведомое, фантастическое окно. Словно заложила резкий вираж машина времени, и он снова оказался в далеком прошлом. Где было так хорошо, так тепло и уютно.
И где не было войны.
Ползут машины по старому Ленинскому мосту, притормаживая перед резким поворотом. Кружат бумажные снежинки в Чеченском гастрономе, наполненным новогодними запахами мандаринов и конфет. Дрожит марево над раскаленным проспектом Революции, и бегут за поливальной машиной загорелые дочерна пацаны. Тарахтит по давно убранным с улицы Ленина рельсам старомодный трамвай. Сверкает разноцветными огнями громадная елка на площади Ленина. И бурлит у неизвестно зачем торчащих прямо из мутной воды рельсов неугомонная Сунжа.
Боже, неужели это когда-нибудь было?
— Было, Боря, конечно было, — тихо произнес мягкий голос. — А вот еще. Помнишь?
Толпа народу у магазина «Букинист», хрупкая фигурка в легком платье, бегущая строка на «Чайке», букет осенних астр. Черные волосы, разбросанные по подушке, дрожащая от счастья душа и луна, бесстыдно заглядывающая в окно четвертого этажа.
— Зачем ты мне это показываешь? — сквозь комок в горле спросил Борис.
— А что мне теперь остается? — ответил голос. — Только показывать.
— Давно тебя не было, — сказал Борис.
— Давно, — согласился голос.
В маленькой полутемной кухне о чем-то спорили двое, и в серо-синих
— Помнишь?
— Помню.
— Не жалеешь?
— Не надо об этом, — попросил Борис.
— Ладно, — согласился голос. — А о чем? О войне? О политике?
— Тоже не хочу, — сказал Борис. — Покажи еще что-нибудь.
Окно вновь распахнулось, и пополз из грустно-радостной бездны на Бориса старинный, знакомый с самого детства дом. Высокая металлическая крыша темно-красного цвета, стены из старого отборного кирпича. Длинные, высокие окна со ставнями, широкие ступеньки. Толстые, дубовые двери с медными ручками под изящным чугунным навесом. И выложенные из кирпича цифры на фронтоне: «1895».
Борис смотрел не отрываясь, ждал, когда можно будет заглянуть в окна. Особенно вон в то, что справа — как же хочется в него заглянуть!
Но изображение остановилось, сзади возник колеблющийся багряный свет, на дом упали красноватые отблески. Салют?
— Дальше! — попросил Борис. — Пожалуйста!
— Дальше? А дальше нет ничего.… Только… Новый год.
Дом затянуло красным, изображение затуманилось, померкло и исчезло.
Остались только цифры.
1995.
Глава шестнадцатая
Война подкралась незаметно
Как назло первого сентября выпала дневная смена, и подмениться не удалось. В первый класс Славика провожали без отца.
Школа, где учился и Борис, и его отец, изменилась мало: то же старое двухэтажное здание на Комсомольской, в котором до революции была то ли женская, то ли мужская гимназия. Правда, давно уже не было фонтана с гипсовым пионером, но зато появился новый, отделанный необработанным камнем и с большим горским кувшином. Славик, с букетом цветов и новым ранцем, стоял гордый и немного испуганный в первом ряду и смотрел то на маму, то на своих новых товарищей. Точно так же много лет назад стоял и Борис.
Впрочем, были и отличия.
— Ну, как там было Ира? — спросил вечером Борис, — Русских в классе много?
— Чуть меньше половины, — сказала Ирина. — Двое армян, остальные — чеченцы и ингуши.
— Ничего себе! — ахнул Борис. — А у нас только одна девочка была…
Ира внимательно посмотрела на него, усмехнулась:
— Что ж ты хочешь? У них в семьях не по одному ребенку.
— Вряд ли только в этом дело. Молодых слишком много уезжает — после школы, после института.
— Это тоже, — согласилась Ирина. — Но неужели ты не видишь, какие у чеченцев семьи? Трое, четверо детей. А в селах! И ничего им не мешает: ни быт, ни деньги.
— Можно подумать, их деньги не волнуют, — пробурчал Борис.
— Волнуют, — опять согласилась Ира. — Только и их отсутствие им не мешает, им ничего не мешает. А нам мешает все, даже любовь.
Борис забарабанил пальцами по столу.
— Даже любовь… — задумчиво повторила Ирина. — Знаешь, Боря, мне иногда кажется, что у нас разные шкалы ценностей. У них наверху коллективное, у нас — индивидуальное. Им важнее нация, дети, а нам… Кому деньги, кому работа, кому… праздник.
— Понятно — я во всем виноват. Прямо монстр!