Нарциссы для Анны
Шрифт:
Анна не хотела волновать его, но в то же время ей не терпелось побыстрее узнать всю правду, открыть ту последнюю дверь, которая могла бы вывести ее из лабиринта.
— Извини, Немезио, — вставила она. — Но что же такое произошло в тот день?
— Мы говорили с тобой, — продолжил он, — что Мария оставила меня 31 января. Я поздно вернулся в тот вечер домой. Моя мать, которая, как всегда, принесла нам что-то поужинать, уже ушла. Я был навеселе, и на голове у меня была широкополая соломенная шляпа, которую я выдавал за мексиканское сомбреро, а на лице надетый шутки ради длинный фальшивый нос. — Он покачал головой и грустно улыбнулся
— Ты подрался? — Анна знала его вспыльчивый характер.
— Меня поколотили слегка в одной потасовке, — признался он, качая головой, — хотя накануне я обещал твоей матери, что буду примерно вести себя и никогда не полезу в драку. Я как раз клялся ей, что это в последний раз и что я никогда больше не дам ей поводов жаловаться на меня, когда мы заметили, что у Джулио, твоего брата, лицо немного опухло. Я тут же кинулся за врачом, который, осмотрев ребенка, успокоил нас: у малыша была просто свинка. А на другой день и мое лицо безобразно раздулось. Очевидно, я заразился от него этой болезнью, которой, к несчастью, не переболел в детстве. Так вот, — продолжал он. — У взрослых мужчин эта банальнейшая в общем-то болезнь поражает иногда железы, а в редчайших случаях тестикулы. И мне «повезло»: я вытянул тот самый проигрышный билет. Через несколько дней я был здоров, но с тех самых пор не мог больше стать отцом. По этой причине, — заключил он, разводя руками, — можно стопроцентно утверждать, что я не могу быть ни твоим, ни чьим угодно отцом, начиная с 31 января 1931 года.
Смеясь и плача одновременно, Анна бросилась ему на шею.
— Немезио, милый, я тебя обожаю! — воскликнула она, осыпая его поцелуями.
— Никогда не видел человека, который был бы так счастлив, что я не его отец, — пошутил Немезио добродушно. Он отстранил ее от себя и посмотрел в ее лицо с нежностью. — Ты красива, Анна, но твоя мать была совершенство. Ты похожа на нее, и когда я смотрю на тебя, я вспоминаю ее. И это для меня память о самой прекраснейшей женщине в мире.
6
— А когда уходят иллюзии молодости, — спросила Анна, — что остается?
— Счастье быть вместе, — ответил Арриго. — И нелегкий труд взращивать любовь день за днем.
— А страстные порывы? — шутливо сказала она, хотя вид у нее был серьезный.
— Порывы хороши, но скорее как идеал, к которому надо стремиться. Любовь — это память. Трепета первой встречи уже не вернуть, но пока о нем помнишь, любовь остается.
Арриго уже исполнилось пятьдесят, но он был все еще стройным и моложавым. Со времен острова Сале он не предавался больше романтическим искушениям, в то время как Анна, казалось, все еще верила в легенду о спящей красавице, которую разбудит поцелуй прекрасного принца.
— Ты открыл формулу счастья? — спросила она.
— Не уверен, — ответил он с легким сомнением. — Но, по-моему, это способ его удержать.
— Ты за мной ухаживаешь? — вкрадчиво спросила она, погладив его красивое мужественное лицо, на котором годы еще не оставили глубоких морщин.
— Я всегда за тобой ухаживал. — В его тоне прозвучал как бы легкий укор.
— Ты хочешь сказать, что я этого не замечала?
— Возможно, я был в этом не слишком искусен, — сказал он. — Или, может, тебя отвлекали другие мысли. — В мягком взгляде
— Да, другие мысли, — согласилась Анна. — Пустые, нелепые порывы.
Они стояли на балконе синей комнаты в Караваджо, и солнце сверкало над желтым лугом нарциссов, тех самых, что сорок лет назад, перед самым ее рождением, велел посадить здесь отец.
— Я очень рада, что ты приехал сюда в день моего рождения, — сказала Анна.
— Я бы не стал тебе докучать, если бы ты хотела побыть одна.
— Ты добрый, Арриго, — взволнованно прошептала она.
— Нет, — с улыбкою возразил он. — Я просто по-прежнему люблю тебя.
Со смерти Чезаре Больдрани прошло уже три месяца. Снег сошел, прошли дожди, и вернулось весеннее солнце, которое заставило распуститься на лугу под балконом нарциссы. Многое изменилось в их жизни за эти три месяца. Их дети, Мария и Филиппо, снова уехали, чтобы продолжить учебу за границей. Министр был вынужден подать в отставку по обвинению в коррупции, но до суда дело не дошло за недостаточностью улик. Только по одному пункту он был совершенно искренен, когда оправдывался в газетах, — его политическая деятельность и в самом деле не принесла ему ни гроша. И это была правда, поскольку те миллиарды, что составили его долю в капиталах Пеннизи, благодаря усилиям Доменико Скальи перекочевали в сейфы «Финмиды». Франко, сын министра, обвиненный в принадлежности к террористической организации, в ожидании лучших времен спешно скрылся за границу. Что же касается Сильвии де Каролис, то, вступив во владение своим миланским домом, она отчаянно пыталась вновь войти в светский круг, но с весьма скромным успехом, поскольку за это время много воды утекло.
И, стоя сейчас на балконе своей виллы в Караваджо перед лугом цветущих нарциссов, который возник здесь накануне ее рождения сорок лет назад, Анна в мыслях своих пыталась примирить прошлое и настоящее.
— Ты думаешь, это еще возможно для нас? — спросила она Арриго.
— Может, я банален, — произнес он задумчиво, — но это зависит от нас самих. Мир нуждается в любви, и она существует не только для юнцов и подростков.
— Значит, не все еще потеряно и для нас, — усмехнулась она.
— Если ты думаешь, что затерянный в океане остров сможет еще раз зазеленеть за одну ночь, то увы… — покачал он головой. — Счастье — это скорее далекая цель, чем реальность. Но и в повседневной жизни есть место для любви. Не той, которая приходит и уходит, а той, что живет день за днем, меняясь со временем, но не умирая.
— Мне нравится слушать тебя, хоть ты и не веришь больше в порывы, — призналась она с легким упреком.
— Нет ничего особенного в этих порывах, — мудро заметил Арриго. — Важнее, пожалуй, открытие нового в нас самих, в нашей повседневности, слишком часто задавленной и забытой.
В комнате у них за спиной стукнула дверь, и вошла Аузония, толкая перед собой столик с накрытым завтраком.
— Доброе утро, — ласково сказала она, — и с днем рождения, моя девочка.
— Спасибо. — Анна обняла Аузонию, и старая экономка вытерла слезы, блеснувшие от волнения у нее на глазах.
— Для тебя есть подарок, — объявила она, показав на сверток, завернутый в золоченую бумагу, что лежал на столике рядом с букетом нарциссов.
— Что это? — с детским любопытством спросила Анна.