Нападающий
Шрифт:
Команда обменялась озадаченными взглядами.
— Я не понимаю, — сказал Сэмсон. — Чем мы можем помочь?
— И почему нам для этого нужно встречаться лично? — Галлахер зевнул. — Это могло быть и письмо по электронной почте.
— Нет, не могло, — сказал Винсент. — Вы увидите, когда Ашер объяснит шаг номер один.
Галлахер нахмурился.
— «Шаг номер один» чего?
Я улыбнулся искренней улыбкой впервые за две недели.
— Наш последний план: Верни Скарлетт.
ГЛАВА 52
—
— Конечно. — Я выключила музыку и повернулась к ней. Некоторые преподаватели предпочитали использовать живого пианиста для своих уроков, но мне нравилась свобода делать паузы и воспроизводить заново, не полагаясь на то, что другой человек подхватит мои реплики. — Что это?
Эмма переминалась с ноги на ногу. Я терпеливо ждала, мое любопытство насторожилось из-за ее долгого молчания. Обычно она была более прямолинейной.
— Как вы справлялись с давлением выступления? — наконец спросила она, ее щеки покраснели. — Я имею в виду, зная, что все глаза будут обращены на вас, и что люди заметят любую ошибку, которую вы сделаете на сцене. Это засело у вас в голове? Заставило вас... заставило вас больше не хотеть эту роль?
Сочувствие нахлынуло на меня.
— Это из-за «Щелкунчика»?
Она колебалась мгновение, прежде чем кивнула, выражение ее лица было несчастным.
— Я знаю, что это школьный спектакль, а не, типа, представление для короля или что-то в этом роде, но это самая большая роль, которая у меня была. Я не хочу все испортить. Я знаю, что я могу это сделать, но чем ближе мы приближаемся к премьере, тем больше я этого боюсь. Все эти голоса в моей голове говорят мне, что я недостаточно хороша, чтобы сделать это должным образом, и я не могу их выгнать. — Подбородок Эммы задрожал. — А что, если они все еще будут там в премьеру и испортят мое выступление? Там будут все мои друзья и семья. Я не хочу все испортить.
Сочувствие углубилось и смешалось с долей стыда. Она звучала так молодо и неуверенно, что это бросало мои прежние, глубоко зарытые чувства зависти к ней в еще более уродливом свете.
У меня были свои причины чувствовать то, что я чувствовала, но я была взрослым, а она была подростком, чрезвычайно талантливым, но все же подростком. Я была на ее месте однажды, и я прекрасно понимала, откуда это исходит.
— Это было нелегко, — призналась я в ответ на ее вопрос. — Были спектакли, где я так нервничала, что меня чуть не стошнило за кулисами. Я не думаю, что это когда-нибудь действительно пройдет. Даже величайшие танцоры иногда нервничают перед большим выступлением. Это нормально, так что не думай, что ты недостаточно хороша из-за этих чувств. На самом деле, синдром самозванца часто является признаком величия.
Эмма нахмурилась.
— Как?
— Это доказательство того, что ты устанавливаешь для себя высокие стандарты и что ты не удовлетворена тем, чтобы быть просто достаточно хорошей, — сказала я. — Если мы думаем, что мы идеальны и нам нечего улучшить, мы никогда не вырастем. Если нет роста, мы топчемся на месте. А величие не приходит из застоя; оно приходит из прогресса.
Эти
Я жила в своего рода стазисе после несчастного случая. Ашер встряхнул его и вывел меня из зоны комфорта, но часть меня все еще сопротивлялась этому, потому что я не хотела расти. Статус-кво был стагнацией, но он также был предсказуем. Безопасен. И эта часть меня цеплялась за тонкие ветви давно мертвого дерева вместо того, чтобы принять семена нового начала.
Это была суровая правда, и я не ожидала столкнуться с ней в обычное время в среду. Но часто именно обычные дни удивляли нас больше всего.
Я глубоко вздохнула и отложила свое осознание в сторону для будущих размышлений. Сейчас не время копаться в своей голове. Бог знает, я достаточно натворила за последние несколько недель.
— Что касается выступления, то ты можешь только сделать все возможное, — сказала я в ответ на вторую часть вопроса Эммы. — Я не могу обещать, что все будет идеально. Никто не может этого гарантировать. Но я видела, как ты выступаешь, и знаю, как усердно ты работаешь на занятиях. Ты одна из моих лучших учениц, и я полностью уверена, что ты справишься с Феей Драже.
Сквозь ее нервы промелькнула легкая улыбка.
— Спасибо.
— Пожалуйста. — Я улыбнулась ей в ответ. — Если это заставит тебя почувствовать себя лучше, я обнаружила, что даже когда разум встревожен, тело помнит. В ту минуту, когда я вышла на сцену, мои тревоги растаяли, потому что я позволила им. Я не пыталась держаться за страх. Я просто отпустила его и позволила мышечной памяти взять верх.
— Это имеет смысл. — Эмма вздохнула. Она, казалось, не была полностью убеждена, но выглядела менее встревоженной, чем в начале нашего разговора. — Я делала это раньше, но ставки не были такими высокими, понимаете?
— Я знаю. Они будут становиться все выше, но твой опыт и устойчивость будут расти вместе с ними.
— Рост, а не стагнация.
— Именно.
— Спасибо, мисс Дюбуа. — Она снова переступила с ноги на ногу, выглядя смущенной. — Извините, что я продолжаю беспокоить вас после занятий, но это было действительно полезно. Правда. Я рада, что я не одна испытываю такие чувства.
— Поверь мне, ты никогда не бываешь одна, и ты меня не беспокоишь. — Я имела в виду именно это. Я была на ее месте и понимала это давление. — Я всегда здесь, если ты хочешь поговорить, будь то о выступлении или деловом аспекте балета.
Эмма излучала свою благодарность, ее лицо буквально сияло.
После ее ухода я навела порядок в студии, а мои мысли были заняты десятком разных тем.
До студенческого и преподавательского спектаклей оставалось меньше двух месяцев. Я не присоединялась к последней, ожидая, что она повлияет на мои взгляды на первую, но это произошло.
Где-то между получением роли дублерши и сегодняшним разговором с Эммой моя ревность к ее звездному появлению в «Щелкунчике» постепенно угасла. Может быть, это потому, что мои собственные репетиции напомнили мне, насколько физически и морально обременительной может быть главная роль, а может быть, потому что у меня наконец появился выход беспокойству, которое преследовало меня с момента аварии. Что бы это ни было, это было освобождение от этих конкретных уродливых чувств.