Наледь
Шрифт:
Разочарование постигло господина сторожа прямо у порога. Для начала хотя бы оттого, что никаких барских покоев и в помине за черной лаковой дверью не оказалось. Вообще имелась только одна-единственная комната, судя по обстановке совмещавшая в себе сразу три функциональных пространства — столовую, спальню и кладовую.
В углу, прямо на крошечном холодильнике «Морозко», покоилась электрическая дачная плитка, сплошь залитая разнообразными кухонными жидкостями, подле — уставленный мятыми кастрюлями колченогий столик, приткнувшийся к стене, словно утлый челн к негостеприимной пристани. Возле голого окна — одинокая гостиничная кровать-койка, под
С потолка, в довершение убогого впечатления, свешивалась дешевая пластиковая трехрядная люстра «а-ля каскад», сильно засиженная мухами. На грязном полу, вместо ковровых паласов и дорожек, лежал отчего-то гигантский цветной плакат с изображением мордатого кровопийцы-купчины, обиженно взирающего на белый свет из-за толстенной тюремной решетки; надпись, обращенная к зрителю, гласила: «Налоги есть ум, честь и совесть народного предпринимательства».
Самого Волгодонского господин сторож разглядел на кровати не сразу. Усохшее, маленькое тельце мэра было совсем неприметным, словно растворилось под широким и пышным атласным одеялом. Тем более, собственно одеяло едва просвечивало под ворохом разбросанных газет, поверх которых в разных местах красовались неубранные тарелки с остатками дурно пахнущей еды, склянки с непонятными лекарствами, два градусника — больничный ртутный и уличный спиртовой, пенсне на грубом шнурке и сверкающая никелем немецкая губная гармошка. Если бы не голая, сизая от холода нога, торчавшая беспомощно наружу, нипочем нельзя было бы догадаться, что под грудой разнородных предметов на кровати погребено живое существо.
— Ахмет Меркулович! — стараясь не испугать больного, тихонько позвал Яромир. — Ахмет Меркулович, вы живы?
Под одеялом завозились, закашлялись; от произведенных движений зашелестели газетные листы, звякнули друг о друга ширпотребовские тарелки небьющегося стекла. Голая концлагерная нога втянулась рывком под одеяло, а наружу из тепла вынырнула, словно озорной поплавок, человеческая голова в байковом цветастом ночном колпаке.
— Стало быть, и вы, батенька, пришли по мою душу. Да-с, пришли. — Волгодонский, даже на скорбном больничном одре не отказался от привычки повторять некоторые ключевые свои слова дважды.
— Стало быть, пришел, — в тон ему ответил Яромир, не зная, как вести себя далее. Сразу начинать интересующий его разговор или же проявить сначала участие к занедужившему мэру.
Раздумья его были прерваны по причине внешней и от него не зависевшей. Водитель Николай, то ли не сообразив до конца, зачем именно взят был господином сторожем в градоначальственные покои, то ли, наоборот, сообразив все достаточно правильно и сочувственно-уместно, принялся наводить порядок вокруг Волгодонского. Не без некоторой робости, но и без лизоблюдства, отложил на подоконник пенсне вместе с термометрами и гармошкой, затем сгреб нечистую посуду и аптечные склянки в охапку, попутно смахнув на пол зачерствевшие от пыли газеты, затем скромно спросил:
— Где у вас тута раковина с водой сыщется?
— По коридору сразу направо, —
— Ага, я счас, — заторопился груженный тарелками Николай, — после и утку вынесу, ежели вы не застесняетесь.
— Не застесняюсь, милый. Не застесняюсь. Не ко времени мне стесняться-то, — успокоил его Волгодонский.
Водитель Николай обрадованно закивал, уже в дверях. Видимо, возможность принести вдруг реальную пользу вместо сомнительной чести околачиваться подле господина сторожа в роли непонятно кого придала ему житейской бодрости. Вот тебе и Николашка-«тикай-отседова!». Яромир, признаться, не ожидал.
— Хороший человек, — сказал вслед похвалу Ахмет Меркулович.
— Да, хороший, — согласился с мэром Яромир. — Проблема в том, что надобен мне нынче не просто хороший человек, пусть и готовый носить из-под вас утку. Что утка? Сам могу вынести. Да и вынес бы, если бы посообразительнее был.
— А кто ж вам нужен? Коли хорошие люди спросу не находят? — Волгодонский мучительно закашлялся, но жестом удержал на расстоянии Яромира, кинувшегося было градоначальнику в помощь. — Не трудитесь. Знаю, вам я давно не симпатичен. Вот и не стоит. Не стоит!.. Так кто ж вам нужен?
— Человек святой жизни. Если конкретно — Игорь Иванович Канцуров, — твердо и уверенно ответствовал Волгодонскому господин заводской сторож. — Я намереваюсь разыскать его и уговорить приехать со мной обратно в город. Если человек он воистину святой, то отказать мне не сможет. Особенно когда услышит всю правду о произошедшей катастрофе.
— А вы знаете всю правду? — ехидно просипел из подушек Ахмет Меркулович.
— Всю, не всю, какая теперь разница? Но говорить я намерен честно и прямо, — с вызовом произнес Яромир, хотя задевать больного человека не казалось ему достойным порывом.
— Вы бы лучше честно и прямо несли свои служебные обязанности! Не сворачивая во всякие там огороды и лабиринты! Да-с, не сворачивая! И уж тем более не любопытствуя о запретном и вас не касающемся! — Ахмет Меркулович столь бурно возбудился в гневе, что зашелся в приступе сильнейшего лающего кашля, который, казалось, еще немного — и вывернул бы его внутренности наизнанку.
Яромир переждал немного, пока Волгодонский успокоится. Хлопотать вокруг мэра тоже не спешил: во-первых, нечего лицемерить — о его невольной антипатии градоначальник давно осведомлен, во-вторых, Николаю будет пока чем себя занять — благое дело потрудиться на пользу ближнему.
— Как раз нашли время и место пересчитывать сызнова старые счеты! У вас много есть мне сказать. Да и у меня найдется немало, если не больше вашего. Но ладно… Прошу у вас извинения. В чем хотите, в том и прошу. — Яромир покорно склонил голову, словно обесчещенная девица перед монастырским постригом. — Скажите лишь, где мне разыскать Игоря Ивановича Канцурова.
— Скажу. Только и вы откройте сперва, зачем вам вдруг понадобился наш бывший сторож? Исключительно любопытства ради. Сие не условие… Нет, не условие. Не поймите превратно. — Волгодонский теперь говорил спокойно, хотя и не без усилий. Кашель, насильно загнанный в грудь, не позволял ему дышать свободно. — И потом, учтите. Игорь Иванович свой подвиг уже совершил, так для чего заставлять его геройствовать дважды? Он все же не Геракл, чтобы многократно приумножать свою славу. Вдругорядь может и слабину дать.