Наколдую любовь...
Шрифт:
Больше часа так простояла. И подошел к ней батюшка – старенький совсем, маленький; глубокие морщины испещрили его лицо, седые волосы пропускали солнце, льющееся из крохотного оконца под куполом храма, а глаза светились таким добром и участием, что Аська, не пряча слез, как на духу рассказала ему про свою беду. И внутри опять затеплилась надежда: а вдруг он, Божий человек, ей поможет? А вдруг теперь случится чудо?
Однако чуда не произошло. Волшебных пилюль ей не дали, подробных инструкций, кому молиться и сколько поклонов надо сделать, чтоб ребеночка зачать, не сказали, – хотя она, неверующая, уже готова была и в Бога поверить,
Совет он дал, может, и мудрый, но Ася от его речей опешила. Она ждала другого – не за таким ответом она сюда пришла и не ради этих слов перед иконами целый час рыдала. Она уже на все готова – и молиться, и поститься, и что угодно делать, – но только бы знать, что результат будет, и за старания эти воздастся ей желанным. Вариант, что предназначение ее не в материнстве, она и вовсе не рассматривала. Ей нужен ребенок, и не чужой, а свой, родной, выношенный под сердцем, – иначе зачем ей жить-то? Андрик же однажды не выдержит, бросит ее, и останется она тогда в этом мире одна-одинешенька, никому не нужная, бесполезная.
Разочарованная ответом батюшки, Ася вышла из храма и медленно пошла в сторону дома, скрипя снегом под подошвами тонких аккуратных сапожек.
Глава 2
– Послушай, Андрик…
На просторной кухне, обставленной по последнему слову техники, Павел – грузный мужик лет пятидесяти – сидел напротив Андрика и потягивал армянский коньяк. Андрик смотрел на брата, ожидая, что же скажет он дальше, но Павел не торопился продолжать – он молчал, что-то сосредоточенно обдумывая, и старательно пережевывал дольку лимона. Потом шевелюрой замотал и вдруг задумчиво посмотрел на младшего брата – не то с осуждением, не то с жалостью, – Андрик так и не понял, что означал его взгляд, но на всякий случай предупредил:
– Если ты намерен доставать меня разговорами об Асе, то этот коньяк я вылью тебе на голову.
– Ну что ты сразу ершишься? – поморщился Павел. – Я же не сказал еще ничего. Слушай, Андрик, я, может, помочь вам смогу.
– Ты?!
– Я. Ты только не злись – выслушай меня сперва, ладно? Я вам с Аськой зла не желаю, ты же знаешь, а вот мать вас, зуб даю, до развода доведет, если внуков ей не подарите.
– Да выкладывай уже.
Павел плеснул себе еще коньяка, одним махом его выпил и, шумно выдохнув, продолжил:
– В общем, говорят, бабка есть одна – типа знахарки, - проговорил он, и Андрик тут же, тяжело вздохнув, закатил глаза. – Да погоди ты вздыхать! У нас девки на работе о ней говорили, мол, она чудеса творит, и любую болячку от ее травок как рукой снимает! Свози к ней Аську – авось, и получится у вас что… Она в глуши живет, там еще название какое-то смешное – то ли Мышинки, то ли Хомячинки…
– Паш, ты взрослый мужик! Что за чушь ты несешь? Какие еще Мышинки?! Какие Хомячинки?! Вот только у бабок мы еще не были…
– Вот почему ты сразу все в штыки воспринимаешь, а? Может, чушь, конечно, а может, и нет. Знаю, звучит это все дико, но попробовать же можно! Вы сколько лет уже пороги больниц обиваете? Что, убудет с вас,
Когда Ася вернулась домой, Павла уже не было. Андрик встречал ее, вытирая стаканы, и Аська, взглянув на них, на задумчивый, показавшийся расстроенным вид мужа, сама догадалась, что у них был кто-то из его родни, и наверняка опять разговор зашел о ней.
– Тебя опять уговаривали со мной разводиться? – устало спросила она, раздеваясь.
– Ась, ну ты чего? Какой развод?
Андрик натянуто улыбнулся, отложил стаканы и обнял жену.
– Пашка приходил… Выпили, вот, немножко… Не накручивай.
Ася выдохнула еле слышно: если Павел – то ладно. Он едва ли не единственный, кто не давил, не осуждал, развода не требовал и порой даже защищал их, призывая родных оставить в покое и ее, и Андрика, и предоставить им самим разбираться со своими проблемами. И все же задумчивость мужа Асе не нравилась – боялась она, что однажды и Павла семья перетянет на свою сторону, и тогда он тоже начнет подговаривать Андрика к разводу. Одна надежда: случится это не сегодня и не завтра. И все-таки Ася не стала задавать лишние вопросы – отстранившись, она легонько поцеловала мужа в щеку и скрылась в спальне.
Но стоило ей остаться наедине с собой, как вернулось к ней отчаяние. Ей так нужен был сейчас Андрик… Вот чтоб прямо сейчас пошел за ней в комнату, чтоб обнял, уверил, что никогда ее не бросит и ни на кого не променяет… Но Андрик за ней не пошел, и она понимала, почему: устал он от несчастного ее вида, от слез ее, от опускающихся рук и полной безнадеги.
Аська прислонилась к двери и оглядела комнату, в которой столько раз они с мужем пытались побороть судьбу: просторная, светлая, с большой резной кроватью из деревянного массива… А рядом была еще одна комната, в которой они планировали устроить детскую, – она чуть меньше, но такая же уютная и светлая. Только пустая, и едва ли когда-то это изменится. У них были деньги – Андрик хорошо зарабатывал, хватило б содержать и ее, и ребенка. У них была хорошая жилплощадь – хватило б места на большую семью. В банке – Ася знает – Андрик про запас держит счет, куда откладывает детям на образование, а ей на лечение, которое никто не предлагает. Столько планов… И все они рушатся о глухую стену приговора врачей, о равнодушное батюшкино «если не угодно Ему, то… и не надо».
Аська содрогнулась в глухом рыдании, ладонью рот зажала… Слезы сами собой катились по щекам, всхлипы становились все громче, громче, пока не переросли в самый настоящий вой, но легче не становилось – внутри, в легких, застрял тугой комок, и не выплакать его, не выкричать. Не стерпев эту боль, Аська схватила первую попавшуюся вазу и со злостью бросила в стену – фарфор с грохотом разлетелся, но легче от этого все равно не стало. Тогда Аська подлетела к комоду и одним движением, крича от отчаяния, смахнула все, что на нем стояло. Еще немного, и она начала бы бить зеркала, но ее остановили крепкие руки – услышав шум, Андрик сперва хотел обождать, дать Аське выпустить эмоции, но когда понял, что она не успокаивается, он влетел в комнату и перехватил ее со спины, ревущую и брыкающуюся.