«Нагим пришел я...»
Шрифт:
– Ты не соединишь меня потом в пару?
– Я сказал «нет»! – Господи, как с ней трудно!
– Ты так поступил с «Вечной весной». Сначала лепил меня одну, как новый вариант «Данаиды», а затем дал мне пару. – Она словно обвиняла его в предательстве. – Огюст, ты не выставишь «Вечную весну»? Нет?
– Я уже послал копии Хэнли и Роберту Люису Стивенсону.
– Они не узнают меня?
– Никто тебя не узнает.
– Все узнают, – печально проговорила она. – Неужели ты не понимаешь, что если будешь так продолжать, то эти обнаженные пары оттолкнут покупателей.
– Я не уговаривал тебя идти ко мне в ученицы. Сочту нужным – выставлю «Вечную весну».
– В ней столько чувственности, я боюсь.
– Отлично. Значит,
– Для выставки? – Камилла была в растерянности. – Какой выставки? Ты мне ни слова не говорил.
Он пожал плечами: а почему он должен говорить? Он волен поступать как хочет.
Рассерженная его скрытностью, она выкрикнула:
– В один прекрасный день ты устроишь выставку под самым моим носом, и я не буду знать, пока мне не сообщит привратник!
– Так вот, мы намерены выставиться в Париже.
– Мы? Кто – мы?
– Клод Моне и я. В галерее Жоржа Пти [88] .
– В этой прекрасной, просторной галерее у Марсова поля?
– Да. Жорж Пти считает, что хорошо бы открыть нашу выставку в следующем, 1889 году, одновременно со Всемирной.
– Какая великолепная идея! И ты молчал!
Огюст снова пожал плечами. Он не сообщил главного. Если выставка состоится, он не намерен приглашать на открытие ни ее, ни Розу. Зачем оказываться в нелепом положении?
88
Жорж Пети – торговец картинами, в 1880-е годы стал покупать работы импрессионистов. В его галерее на улице Сез в Париже регулярно устраивались художественные выставки, в которых принимали участие Моне, Ренуар и другие.
– Ты уже решил, что будешь выставлять? – Решу, когда будет ясно, что готово.
– Решу, – передразнила его Камилла. – Новый Людовик XIV. А Моне?
– Он на все согласен. Мы друг другу не помеха.
– Галерея Жоржа Пти – очень ответственно.
– Посмотрим.
– Ты покажешь «Вечную весну»? Огюст промолчал.
– А если выставка состоится? – настаивала она.
– Да.
– Раз Роден говорит «да», я должна примириться. – Да.
– И «Граждан»? Их тоже?
– Не уверен.
– Они почти уже закончены. Уже и в глине, и в терракоте, и в гипсе. Надо показать непременно.
– Я сказал, еще не уверен. – И уже спокойнее добавил:-Дорогая, у нас совсем мало времени. Мне нужно проверить, что готово, и нужна твоя помощь.
– А как же с обнаженной фигурой, для которой ты хотел, чтобы я сейчас позировала?
– Потом. – Он взял ее руки, нежно их сжал. – Камилла, ты умная и красивая, ты скульптор, наделенный истинным чувством и пониманием. Не будем об этом забывать.
Она стояла в замешательстве и желала одного – чтобы он не выпускал ее из объятий.
– Ну вот, выяснили, что у нас готово к выставке. Теперь ты можешь закончить мой бюст, который начала. Если тебе хочется, я его выставлю. Обещаю.
Полная гордости и стыдясь, что могла усомниться в его любви, Камилла сказала:
– Я буду работать каждую свободную минуту. И если захочешь его выставить, Огюст, он будет готов.
– Спасибо. – Он все еще колебался, принять ли приглашение экспонировать собрание своих работ. Но теперь он должен согласиться. Энтузиазм Камиллы убедил его в этом.
Глава XXXII
Совместная выставка произведений Родена и картин Клода Моне в галерее Жоржа Пти в 1889 году была, как Огюст сказал Моне, «первой действительно заслуживающей внимания» [89] .
Галерея Жоржа Пти к тому времени приобрела громкую известность. Выставленные там произведения продавались по высоким ценам и быстро находили покупателей. И расположена она была очень удачно: рядом
89
На этой выставке было представлено тридцать шесть работ Родена, в том числе «Граждане Кале», фигура Бастьен-Лепажа, «Беллова», бюст Розы Бере, «Мыслитель», «Уголино» и ряд других работ, многие из которых были связаны с «Вратами ада». К открытию был издан общий каталог выставки со статьями Октава Мирбо о Моне и Гюстава Жеффруа – о Родене.
Жеффруа – известный французский писатель и художественный критик, в своей статье впервые приводит биографические сведения о Родене, дает выразительный творческий портрет скульптора, анализирует важнейшие его произведения. Сравнивая Родена с Микеланджело, Жеффруа говорит о широком признании, которое уже получило его искусство, и предсказывает ему мировую славу. В заключение он пишет о Родене: «Как все великие художники, он может быть определен: личность в борении с природой».
И все же в иные моменты Огюсту не верилось, что в его жизни произошло такое событие. Всю жизнь и даже теперь, в сорок восемь, он считал себя всего только трудолюбивым ремесленником, который встает с рассветом и трудится целый день в одной из мастерских. Он сказал об этом Моне – они размещали свои работы в галерее, когда на него вновь нашло сомнение, правильно ли это – устраивать совместную выставку.
– Наши работы столь различны, Клод, что выставка может быть провалом.
Моне ответил:
– Имена наши не умрут. Твое и мое. Давно нам пора занять заслуженное место.
– Семьдесят твоих картин и тридцать шесть моих скульптур. Огромный труд.
– Труд всей жизни. Поистине представительное зрелище. Первая выставка, которой я по-настоящему доволен, к которой мы как следует подготовимся.
– А если провалимся?
– Предпримем новую попытку. Это единственный путь одержать победу над Салоном.
Огюст замолчал, припомнив свои тяжелые битвы с представителями официального французского искусства, и стал наблюдать, как Моне развешивает картины. С годами массивная фигура Моне расплылась, но он все еще выглядел необычайно сильным, этот человек, похожий на медведя, пишущий такие изящные картины. Живопись Моне отличалась светлым колоритом, передающим прозрачные тона солнца и воздуха, живопись, воспроизводящая бесконечные световые нюансы.
Огюст с грустью отметил про себя, как сильно состарился его друг: широкое красивое лицо художника покрыли морщины, годы оставили следы забот; густые черные волосы и борода поседели, карие глаза, когда-то такие ясные, стали печальными; выражение лица изменилось, прежде добродушное, оно стало резким, агрессивным, особенно когда он имел дело с покупателями. Но именно эта прямота и нравилась Огюсту. Ему казалось, что Моне, который ради искусства претерпел ужасные испытания – нищета свела в могилу любимую жену, сам голодал и прозябал, вынужден был просить о милости, он, которого подвергали осмеянию, клеймили позором, чьи произведения долгое время не признавали, – никогда не падал духом. Ни разу не изменил себе, никогда ни перед кем не унижался и не шел на компромиссы. Моне действительно нравятся его скульптуры, иначе он не предложил бы Огюсту совместную выставку. Теперь Моне без труда продавал свои картины по тысяче франков за каждую и столько, сколько хотел.