Наезд
Шрифт:
Шеф лежал на заднем сиденьи, уткнувшись лицом в спинку. Я подобрал гильзу от своего пистолета, давая шефу время проникнуться мыслью, что хороший телохранитель дорого стоит. Решив, что воспитательная работа не прошла бесследно, открыл дверцу и произнес:
— Все в порядке, выходите.
Шеф сел, поправил галстук и зачем-то собрал газеты: обычно он оставлял их мне.
— Все в порядке, говоришь?
— Да.
— Ну, ладно, — как будто после долгих уговоров, согласился шеф и выбрался из машины.
Он послушно, не высовываясь
— Кто стрелял? — спросил один из охранников, мой ровесник, бывший старший лейтенант внутренних войск.
— Все в порядке, — кивнул шеф и помчался еще быстрее.
— Пацаны петарду взорвали, — предложил я свою версию.
Охранники не поверили, но и вмешиваться в чужие дела не стали, вернулись за барьер, где им положено бдить до конца рабочего дня.
В свой кабинет шеф буквально влетел, позабыв поздороваться со своей очень личной секретаршей. Упав на стул за рабочим столом, он сразу расслабился и как бы стал выше ростом.
— Все в порядке, — в третий раз повторил он, уставившись пустыми глазами на телефон. Когда в глазах появилось немного смысла, шеф бросил: — Свободен до вечера, — а когда я был уже возле двери, позвал: — Иди сюда, — он достал из бумажника все, что там было, — на бензин.
Ловок — не отнимешь! Знает, что предложи он награду за спасение, я откажусь. А так — попробуй не возьми! И в то же время, жест широкий, все, что было, отдал. Все, конечно, но рублевое, лучше бы другое отделение бумажника опустошил, где «зеленые» лежат.
В приемной мне перегородила дорогу секретарша — крашеная блондинка тридцати четырех лет, разведенная, сыну двенадцать. Шеф для нее — еще один сын, но очень непослушный. Жену, пользуясь напряженкой, шеф отправил во Францию, где у него особняк на морском берегу, как утверждает, на Лазурном. Я уверен, что не совсем особняк и совсем не на Лазурном берегу, а где-нибудь рядом, где недвижимость подешевле. Шеф время от времени летает туда, а остальные невзгоды выплакивает в объемную грудь секретарши.
— В кого стреляли? — встав грудью на моем пути, спросила она.
Я повторил версию про петарду.
— И мой позавчера притащил какую-то гадость и взорвал на балконе. Я думала, весь дом сожжет…
О сыне и шефе она может болтать часами, поэтому я перебил:
— Ты чего сегодня такая нарядная?
Она запнулась, минуты две поосмысливала вопрос, ответила очень серьезно:
— Весна.
— И у тебя тоже?!
Еще три минуты — и заулыбалась. Уверен, что мою шутку она прокрутит со всеми знакомыми, выдавая ее за свою.
На улице я прошелся по местам боевой славы, нашел гильзу от ТТ. В милицию заявлять, конечно же, не буду, хотя бы потому, что не прописан в Москве. Мой бывший однокурсник, который тоже «московский мексиканец», возвращался
Я спрятал трофейный пистолет в тайник за задним сиденьем, написал на листке бумаги номер белых «жигулей» и поехал в спорткомплекс «Олимпийский», где три раза в неделю тренируюсь. У первого же гаишника, довольно зажравшегося на вид, я остановился. В деньгах, врученных мне шефом на бензин, были лишние сто пятьдесят тысяч. Треть этой суммы я потратил на его благо — сунул гаишнику вместе с листком, на котором был номер белой «пятерки».
— Слышь, командир, пробей, чья это машина, — предложил я ему, — а то помял меня стоячего и чухнул, думал, никто не видел!
Крыло, действительно, было помято, но случилось это вчера возле ресторана, и виновник, знакомый шефа, щедро заплатил за нанесенный ущерб.
Мусор внимательно посмотрел на цифры на купюре, потом — на листке. Связавшись по рации с центральным пультом, попросил пробить номер киллера. Минуты через три ему ответили, что машина в угоне.
— Где он тебя стукнул? — наехал на меня гаишник.
Я назвал переулок, где машина поджидала наемного убийцу.
— С полчаса назад это случилось.
Гаишник передал сведения на центральный и напал на меня:
— Давай права и техталон.
— Пожалуйста, — я дал ему и то, и другое. — Но ведь это он меня стукнул, а не наоборот!
— Разберемся. — Он проверил документы. — Машина фирмы?
— Ну да! Что я теперь шефу скажу?! Придется за свои ремонтировать!
— А-а… — разочарованно потянул гаишник, поняв, что больше с меня ничего не слупит. — Ладно, ехай.
Два раза в год, обычно ранней весной и в конце лета, у меня случаются полосы невезения. И в остальное время бывали неприятности, но отдельные и не крупные. Зато в эти два периода ко мне так и тянутся женщины. Подозреваю, что начинаю изучать флюиды, которые вызывают у женщин чувство жалости, сострадания. И у шефа так же, и наши периоды в этом году совпали.
Он сидит на заднем сиденьи машины рядом с очень личной секретаршей и делает вид, что внимательно слушает ее, а она прямо топит его в потоке жалости, выплескивающемся из ее коровьих глаз, и заодно рассказывает мне об очередном милицейском беспределе.
— …Представляешь, повзламывали двери в квартиры, забрали всех, кто был дома, затолкали интеллигентных людей, как бандитов, в эту их машину с решетками и повезли в участок. Ужас, что творится!
— Долго продержали? — спрашиваю я, довольный тем, что облаву проводили в обед, когда я уже был на работе.