Надежда
Шрифт:
— Леша серьезный мальчик. Он сумеет справиться со своим характером, — успокоила меня учительница.
— Мне кажется, что ваши ученики больше задумываются над жизнью, хотя мало в ней понимают. У моих одноклассников куда более легкое отношение к происходящему вокруг, — предположила я.
— Естественно! Когда у ребенка в семье все хорошо, он живет счастливой детской жизнью. Его мало волнуют взрослые проблемы. А мои ученики часто не находят выхода из тоски и обид. Мы стараемся им помочь. Но это такой тонкий, кропотливый и не всегда благодарный труд! Представляешь, привозят к нам ребенка лет десяти, познавшего все темные стороны жизни,
— Понимаю ваши проблемы. А можно вас о личном спросить?
— Любопытно как! О чем же? — оживилась учительница.
— Правда, что вы с парашютом прыгаете?
— Ах, вот ты о чем? Правда. Когда с младых ногтей всего себя отдаешь работе, к старости устаешь, выхолащиваешься. Для учителя на работе не время проходит, а жизнь. Не годами, здоровьем учитель воспитывает детей. Поэтому иногда уединения хочется, а иногда вот такого, особенного. Душе свобода требуется, пространство, свежий ветер, встряска, обновление. Работу свою люблю, но она ежедневна. После прыжка чувствую, будто заново родилась. Сил прибавляется, застоя в крови нет. Вновь появляется желание работать ярко.
— Лидия Ивановна, а восьмилетнего «форточника», о котором писали в местной газете, можно спасти?
— Ой, как трудно! Первая беда состоит в том, что на его пути встретился хитрый вор. Тот догадался, что у ребенка нет возможности поплакать на плече у взрослого, способного защитить его от отчима, когда услышал, как мальчик рассказывал свои обиды придуманному, фантастическому другу. Он понял, что ребенок мечтает о сильном, добром человеке. И теперь за любовь этого жестокого корыстного человека мальчик готов на все, даже свою отдать жизнь. Он верит каждому его слову. А вторая беда в том, что вор успел приучить ребенка к богатой легкой жизни, к порочной романтике. Мальчик чувствует себя сильным, смелым, героем! Его пионерской работой не увлечешь, ему теперь сильные ощущения подавай!
— Почему вы со мною так долго беседуете, время свое личное тратите? Я же не ваша ученица.
— Мне кажется, что в будущем из тебя должен получиться неплохой педагог. А в моем возрасте давно пора опыт передавать, — улыбнулась Лидия Ивановна. — Тебе не пора домой? Мама, наверное, уже волнуется?
— До свидания. Спасибо! — поблагодарила я учительницу.
Мне не хотелось расставаться с человеком, который так хорошо понимает нас, детдомовских!
ПРЕЗРЕНИЕ
Сижу на уроке химии. Бледный рассвет. Серая туча источает скудные слезы. А вчера радовал свежевыпавший снег. На улице было тихо, чисто, бело, как на зимнем кладбище.
Вяло размышляю. Мысленно с тобой, Витек, разговариваю: «Не любим мы учительницу химии — скучную, безразличную тетку с вечно кислым, изнуренным выражением бледного, сильно наштукатуренного лица, крашеными белыми волосами, тусклыми водянистыми глазами и тонким надтреснутым голосом. Она носит блеклую одежду, обтягивающую ее тощую сутулую фигуру. Неудачно она корректирует свою увядающую «красоту». Кличка «Селитра» очень подходит к ней.
Ася Петровна ведет уроки нудным, монотонным голосом.
Первое время я в силу привычки старательно учила заданный материал, а потом стала класть химию в самый низ стопки учебников, потому что совершенно равнодушна к ней. А теперь и вообще на перемене пробегаю параграф глазами — и готово! На «пять» отвечу. А спроси, что было пару уроков назад — по нулям.
Я не чувствую удовольствия, получая отличные отметки, потому что они не стоят мне труда. Совесть сначала часто терзала. Не самолюбие и гордыня заглушили ее голос — просто привыкла. А успокаивала себя тем, что химия не имеет преимуществ перед другими предметами, ее не надо будет сдавать в институте на вступительных экзаменах.
Даже троечники возмущались: «Противно на ее уроках сидеть, лучше сбежать да погулять от души. Все какая-то польза».
Ася Петровна часто опаздывает, но и тогда идет на урок, не торопясь, опустив голову вниз, будто ее, как теленка с луга, насильно тащат на веревке. Наверное, не нравится ей работать в школе. Ее пустой взгляд — всегда мимо нас, медленные, вялые движения указывают на полное пренебрежение и безразличие к ученикам.
— Покажите нам какие-нибудь опыты, — просим мы.
— Читайте учебник, — сонно отвечает учительница.
Больше мы про них не заикались.
Как-то она опять опоздала. Мы весело резвились за закрытой дверью, чтобы не мешать соседним классам, а «сторож», стоя «на атасе», через окошко над дверью следил за появлением неприятеля. Видит: бредет, ковыляет неспешно наша «любимица». Невыносимое разочарование!
— «Селитра» идет! — услышали мы настороженный возглас, вмиг разбежались по местам и замерли.
Видно, часовой в азарте слишком громко выкрикнул сигнал опасности, и учительница услышала его. Вошла, как всегда, угрюмая суровая и неприветливая. Скривив тонкие бледные губы, зло усмехнулась:
— Этикетку повесили. Ну-ну. И то сказать, не дураки.
И, будто ничего не случилось, начала урок. В первый момент я устыдилась нашего поведения. Жалко оскорбленной старухи. Но противный голос быстро вывел меня из состояния раскаяния. Я тогда еще подумала: «Увижу ли когда-нибудь на ее лице улыбку? Отчего она всегда такая смурная? Есть муж, маленькая дочка — ее копия... Так она не старая?! Я бы меньше пятидесяти ей ни за что не дала».
Один раз вместо Аси Петровны занятие у нас проводила молодая учительница Набойченко Валентина Григорьевна. Она удивилась, что даже отличники не знают формулы воды, и попросила нас для начала запомнить шутливый стих: «Сапоги наши худые: пропускают аш два о...», а потом принялась объяснять, что такое валентность. За один урок вся неорганическая химия предстала передо мной удивительно красивой, простой и интересной наукой. Я вдруг поняла, что без знания валентности, многое и в физике для меня было бы недосягаемым. Я поблагодарила судьбу за то, что она предоставила мне возможность сравнить двух учителей и осознать необходимость изучения химии.