Над уровнем моря
Шрифт:
– Еще раз попробую, - сказал я обступившим меня людям.
– Один. Вы только не высовывайтесь и от хвоста подальше!
Когда я сел в кабину, меня охватило смутное предчувствие беды. И лучше бы они не смотрели так из-под веток! Настороженные и какие-то подозрительные глаза этих людей не при-давали уверенности, скорее наоборот: на экзамене все делаешь хуже, чем на тренировках. Симагин стоял ближе всех, и его цыганские глаза будто говорили: "Ты же улетишь сейчас, орел, и все будет законно, но инструкции... Ладно, лети, орел, только запомни!.."
Как
Для разгона у меня было всего несколько метров. Ну! Не успел я качнуться, как надо было брать под острым углом на подъем. Последующие секунды ясно отпечатались в памяти. Отрываюсь. Беру на себя ручку циклического шага, даю шаг-газ, хвостовым винтом удерживаю машину от разворота, взмываю - и вдруг чувствую, что главный винт начал перезатяжеляться. Газ был предельным. Стоп! Через секунду я рубану винтом по кроне и рухну. Мгновенно сбросил все, попятился назад, вниз, на прежнее место.
Я был весь в пару. Держал на весу машину, наблюдал, как радист ползет по траве па четвереньках, тянет за собой жерди. Подложил? Да, все в порядке.
Тишина. Только чуть повизгивает винт, гася с каждым витком инерцию. Голова сильней заболела. Нет, с меня хватит цирковых номеров! И так не знаю, что буду говорить инспектору ГВФ, который непременно прицепится ко мне - от этих проныр ничего не скроешь, сами попадали в переплеты, знают.
– Будем грузить?
– спросил радист, открыв дверцу кабины.
– А вы разве не видели?
– Я хотел добавить еще что-нибудь, но только посмотрел на него.
– В чем дело?
– спросил, подбегая, Симагин. Другие тоже подошли. Смотрят. Они ведь ни черта не понимают! И как им это все объяснишь? Еще подумают, что я тру-щу или плохо летаю. Сказал:
– Братухи, я ведь чуть не шлепнулся.
– А "чуть" не считается!
– крикнул кто-то.
– Дела наши ни к черту, - честно признался я и сел на сырую землю. Курить хотелось смертельно, и ноги что-то меня не держали.
– Ни к черту!
– Видно, так, - пожилой алтаец участливо смотрел на меня.
– Однако что делать будем?
Солью бензин, другого выхода нет. Лишь бы дотянуть до врача. И еще одно, непременное и главное - надо валить лес. Тогда обойдусь без вертикального подъема. Вылезу.
– Топоры у вас есть?
– Один.
Я сказал, что надо срочно рубить деревья на болоте. Радист убежал, и скоро послышался стук топора. Этот радист, видно, и вправду ничего, моторный парнишка, только уж больно зелен. Остальные
– У меня есть хлеб и яйца, - сказал я.
– Ладно, потом разделим.
– Он не смотрел на меня.
– Вы лучше скажите, есть ли шансы?
– Я уже сказал. Надо валить эти кедры.
– Их много.
– Единственный выход - все убрать.
– А вы, значит, даже один не можете взлететь?
– Если б мог, я бы уже был там, - ткнул я пальцем в небо.
– И что? С приветом?
– Нет, товарищ, вы меня не знаете. Через полчаса я прилетел бы с бензопилой.
– Спасибо.
– Да не за что... Знаете, я даже зря пытался. Когда но чувствуешь уверенности - лучше не браться.
– Мне хотелось с кем-то поделиться пережитым, чтобы окончательно прийти в себя.
– Я чудом уцелел. А ведь чувствовал!..
– Как это можно чувствовать?
– рассеянно спросил он.
– Загремел на посадке - раз, с радистом не мог оторваться - два. Знаете, шофер тоже чует, в какой колдобине засядет. Так и тут. Или вот когда берешь мешок, то его надо поднять до пояса, и тогда уже знаешь, быть ему на плечах или нет. И тут, пока я держался на подушке, все понял, но не поверил...
– Ладно, не переживайте, - сказал Симагин.
– И у меня что-то с прибором.
– С каким прибором?
– встревожился он.
– Указатель шага перепоказывает. В общем это долго объяснять...
На болоте упало первое дерево. Начало есть. Только вот жарко становилось. Солнце уже повисло над кронами, било сюда, в яму, грело парной воздух. Да, какая-то доля секунды, и было бы тут в самом лучшем случае два инвалида. Прибор подвел, и воздух уже стал потеплей, совсем не держал. Но в принципе наш воздух еще ничего. Вот зимой армейский друг из Средней Азии прилетал, рассказывал, как там братве достается. Масло перегревается, винт плавает, как в вакууме, а десять минут постоишь на земле, хоть рукавицы надевай - ни до чего не дотронешься в кабине, обжигает. Друг рвется в Арктику: прохладно, мол, гладкие места, и работенки там много, и "северные" платят.
Но дело, конечно, не в деньгах и не в летных условиях. В Арктике тоже слава богу! Просто у друга еще остался бзык чистопородного истребителя. И не женится он никак, по-прежнему большой винт у него работает на девчонок, а маленький - на все остальное. Всем нам трудно первое время в гражданке, я тоже не сразу успокоился. Долго стартером ошивался, знаки выкладывал, и меня не брали в дело, отговаривались, что раньше летал на других самолетах. На самом же деле тут требуют новых качеств, и наша резкость не котируется. Принимали в партию, спросили: "Почему стартерничаете?" - "Хочу летать", сказал я, и вопросов больше не было, лишь командир рубанул, как рекомендатель: "Бросьте, товарищи! Есть куры, и есть летчики. Этот летчик..."