Над уровнем моря
Шрифт:
– Ребята, попить дайте.
От этого голоса у меня становилось покойнее на душе, и у других, наверно, тоже - ведь инженер верил в нас, хотя мы сами, кажется, не верили. Таким макаром мы протянем его до гольцов еще три дня, не меньше, а он уже сколько дней без поддержки уколами или чем там еще, уж не знаю. Что у него сейчас под бинтами делается, жутко подумать. Заражение уже есть, наверно, потому что горит весь. Губы обметало, лицо и шея в каком-то жирном поту. И пахнет от него сильно...
А шум Тушкема приметно слабел. Снизу уже почти ничего не доносило, лишь камень на той стороне урочища давал слабый отбой. Мы все же продвигались!
Вертолет? Он! Положить
– Ничего, Витек!
– сказал сзади Симагин.
– Сейчас из этих камней вылезем и покурим. Взяли?
У нас кончились папиросы и сигареты, остался табак у Тобогоева, но и его было мало. Я давно вывернул все карманн, выкурил последнюю цигарку напополам с пиджаком. Теперь только инженеру курить табак, а мы будем пробавляться мхом. Хорошо, у меня сохранилась в кармане жинкина выкройка.
Во время отдыха одолевала какая-то вязкость во всем теле, даже противно за себя становилось. Мне надо было поспать побольше, вот что, тогда ничего такого на привалах я бы не чувствовал. Конечно, я пересиливал себя, поднимался - на свою натуру мне никогда не приходилось жаловаться, но было бы плохо, если б мужики заметили, что я себя пересиливаю. Воды бы сейчас совсем другое дело! А так она вся вышла потом, и я чувствовал, что усыхаю и почему-то тяжелею. Эта слабость мучила меня с час, а может, и побольше. Потом без причины все тело охватила утренняя легкость, в руки и ноги пришла, откуда ни возьмись, прежняя сила, и я потянул хорошо, даже Симагин со своим сменщиком не поспевали сзади и просили отдыха.
А отдыхали мы все чаще, больной тут сам командовал, и я не знаю, нас ли он жалел или ему тоже было тяжело, когда мы его ворочали. Он стал неспокойный какой-то. На остановках не давал нам молчать, заставлял говорить, все время звал к себе Тобогоева.
– Еще немного надо терпеть, - говорил Тобогоев и усаживался у головы инженера.
– Вертолетом тебя с гольцов сразу в больницу. И нога - это ничего! Если б медведь руки сжевал, а руки целы, хорошо!
– Да вы не об этом, - инженер морщился.
– Вы о другом. Про тайгу, что ли.
– Можно, - соглашался Тобогоев.
– Вы так и не сказали, почему это ущелье - заклятое место.
– Да брось ты, Витек, ерунду-то собирать!
– встрял Симагин.
– Почто ерунда?
– сказал Тобогоев.
– Шаманы не всетда ерунду делали. Вот эту траву, однако, шаманы знали. Вся в волосках, видишь?
– Вижу, - покосился в сторону таксатор.
– Кошачья лапка. Ну и что?
– Кровь останавливает. Шаманы знали.
– А почему они все же заклинали это урочище?
– гнул свое Легостаев.
– Ладно делали, однако! Сюда никто не ходил, и зверек тут жил и плодился спокойно.
– Вроде заповедника, что ли?
– Считай так...
На обед не стали тратить светлого времени, решили идти, пока можем. У меня-то силенка еще была, но остальные сдохли, кроме Симагина, пожалуй.
– Надо бы сходить к нему. Мало ли что...
– Да, сдал наш герой, - сказал Симагин.
– Это ему не на студента учиться!
– Сашка плюнул в кусты и заругался.
– Пойду, - решил я.
Спустился метров на сорок, досадуя, что потерял высоту, которая с такими муками была взята. Он лежал белый, как береста, разбросал руки и плакал. Оказывается, резиновые фабричные чувяки его вконец разорвались и он до крови посбивал уже пальцы.
– Что же ты не крикнул, дурило!
– Вы меня только не оставляйте, - захныкал он наподобие ребенка. Пожалуйста! Я отдохну и полезу...
– Ты соображаешь, что всех нас можешь подкосить? Что же ты не сказался?
– Чтоб вас не задержать.
– Правда, что герой!
Я распорол свой рюкзак. Когда лошадь в горах потеряет подкову, первое дело обмотать ей чем-нибудь копыто, а то потом не залечишь. А человеку без обуви в таких местах никак нельзя. Выпускают эти тапочки тоже, о людях не думают - резина да брезент на соплях, какая обувь? Я откинул в кусты лохмотья обутки, обмотал парнишке ноги рюкзачным полотном и прикрутил шнурком. Ничего, как-нибудь поползет.
– Спасибо, - сказал он.
– За рюкзак я вам деньги вышлю.
– Дурачок ты!
– сказал я.
– Пошли.
Перед вечером еще раз пролетел вертолет. Он долго урчал где-то вверху, может, примерялся к площадке. Мы чутко слушали его, и не знаю, как другие, а я представлял себе весь оставшийся путь, бурелом да крутяки, что ждали пас впереди, и возможностей не видел. Какие тут к черту возможности, когда мы подвигаемся не быстрее мурашей, а таксатор становится все беспокойнее - то просит прикрыть ногу, потому что ему кажется, будто ее едят комары, то порывается разбинтовать себя, то требует курить, то пить, а табак почти весь, и вода во фляге тоже кончилась.
В вечернем холодке мы затянули отдых надолго и потом решили ночевать под уступом, потому что никто не мог первым подняться. Я думал, что встанет Симагин и чего-нибудь скажет, а он, оказывается, мертво заснул, откинул большую голову, и только нечесаная бородища торчала. У нас не было воды, вот что крушило. И никак не выходило спускаться за ней к Тушкему. Я пошел бы на это, если б можно было остаться там ночевать. Поутру я быстро бы поднялся без груза, но как остальные? Есть вода в Яме, но до нее надо подниматься, наверно, еще саженей триста по прямой, если не больше, а тут темнота скоро совсем забьет лес и скалы. А впереди - самый главный проход в стенах, изломистый и крутой. В темноте нс пройти к воде, и думать даже нечего.