Наблюдатель
Шрифт:
Слезы навернулись Наденьке на глаза. Стив прижал ее к себе и легонько коснулся мокрой щеки.
– Ну, перестань, - ласково сказал он.
– А то будешь есть соленое мороженое. Жить все-таки надо. В России вы сейчас умирали бы с голоду. А здесь… Дыра, конечно, однако не самое плохое место на свете.
Она была рада, что он сидит рядом и обнимает ее за плечи. Будто она долго-долго плыла в океане, бестолково борясь с течением, и вот, когда сил уже не осталось, ее вдруг прибило к берегу, твердому и надежному.
И это щемящее и нежное чувство помогало Наденьке не умереть от тоски и жалости
В зале ресторана на каждом столике горели свечи, и он всегда был полон той публикой, которую окружающие называли одним емким и беспощадным словом - бывшие. Красивые, не потерявшие гордой осанки бывшие статс-дамы, величавые государственные чиновники разных мастей (ныне мелкие клерки и истовые члены много разглагольствующих и в большинстве бездействующих «тайных обществ»), умопомрачительно элегантные белые офицеры (ныне таксисты, рассыльные, профессиональные пьяницы). Ах, господа, как хочется стреляться… Говорили здесь в основном по-русски. И по-французски, реже на английском или плохом немецком. И уж совсем редко звучала китайская и японская речь - эмигранты и местные друг друга открыто презирали.
Наденька взлетала на сцену, чуть томно сжимала плечики и печально обводила глазами зал. Я пою для вас, милые мои, дорогие, родные. Вы всматриваетесь в меня, я смотрю на вас, и мы друг для друга - маленькие осколки далекой Родины, расплывающейся в голубом сигаретном дыму. Чуть заметный взмах руки - и небольшой оркестрик: две гитары, виолончель, фортепиано и первоклассная скрипка (сам Витольд Крекерман) - проливают в зал мелодию романса.
Господа, почему, я спросить бы хотел, Мы Россию свою навсегда потеряли? Может, кто-то из нас был несмел, Может, кто-то чего не успел? Может, кто-нибудь струсил? Едва ли…Наденька заканчивала романс, роняя вниз великолепные точеные руки. И была она в тот момент похожа на лебедя, подстреленного жестоким охотником, умирающая и гордая, преисполненная чуть ироничной смиренности.
Даже в своей крошечной гримерной она слышала не смолкающие по нескольку минут аплодисменты из зала. Голос у нее был хоть и приятный, но не профессиональный, не оперный. Ими не нужен был изощренный вокал. Она была для них больше, чем ресторанная певица. Она воплощала для них то, что они оставили там. Россию. Родину.
Луиза Анна снимала две очень уютные комнатки на третьем этаже дома в восточной части города. Благодаря им она чувствовала себя
Хозяином квартир был Чжоу Ван, плотный гладкокожий китаец с выбритым лбом и традиционной косичкой на затылке. Завидев на пороге Луизу Анну, он несколько раз быстро и мелко поклонился и виновато попросил ее съехать из комнат.
Она остолбенела.
– Это еще почему?
– Китаец закивал еще быстрее. Ему бесконечно жаль, но на те верхние комнаты претендует один очень выгодный клиент, да! Очень выгодный! И очень богатый. Господин - видный коммерсант из Германии, представитель крупной фирмы. Госпожа Анна платит за жилье двадцать долларов, а господин Клайзен обещал шестьдесят, и просит Вана переговорить с госпожой Анной, да.
Она в бессилии опустилась на стул и чуть не заплакала.
– Господи, я только-только устроилась по-человечески. Нашла приличную работу, бронхит начал отпускать, и на тебе! Я что, нарушала порядок? Шумела? Приводила мужчин? Или неаккуратно платила?
Китаец испуганно сложил ладони лодочкой. Как можно? Как можно? Госпожа Анна всегда была образцовой жилицей. В комнатах порядок, плата вносится регулярно и без опозданий. Но вот господин немецкий коммерсант… Шестьдесят долларов, пусть и не американских!
Луиза Анна решительно встала.
– Ну вот что, уважаемый. Поскольку я плачу за эти комнаты, вы не имеете никакого права меня выселять. Вот так! И скажите своему немцу, чтобы он подыскал себе что-нибудь другое.
И она гордо прошествовала вверх по лестнице. Громыхнул ключ, хлопнула дверь. Мой дом - моя крепость.
Глава 25
Макс Фридрих фон Клайзен вел машину по узким шанхайским улочкам уверенно и профессионально. Погода, наконец, наладилась, и город вдруг оказался запруженным, точно большая перенаселенная коммунальная квартира. Мимо Клайзена, чуть не бросаясь под колеса автомобиля, сновали уличные торговцы, рассыльные на миниатюрных велосипедах, запыленные рикши со своими повозками. Машина была в этой части Шанхая большой редкостью, и ее не боялись, неверя, что она может задавить.
Первые дни пребывания здесь, пока он не посетил немецкую общину и не познакомился с консулом посольства Отто фон Гедериком, полнеющим седым стариканом, Клайзена много и усердно проверяли: понатыкали «жучков» в квартире и автомобиле, наводили справки в его фирме «Мельхерс и компания» «крыша» оказалась идеально надежной. Филеры приносили стандартную информацию: обаятелен, немного рассеян, деньгами не сорит, но живет в достатке, Неравнодушен к выпивке и слабому полу, однако без излишеств. Два раза в неделю ходит в клуб, имеет обширные деловые связи. Любит живопись, посещает выставки модных художников.