Набат
Шрифт:
Вечер переходил в ночь, и на улице было темным-темно. Ни луны, ни звездочки в черном небе. Но весна и впотьмах делала свое дело, наполняя мир шорохом первых побудок земли. Прохору было по пути с малярами, и пока они шли в Хомутовку, успели о многом поговорить. Рассказал Прохор о своем побратиме Петьке Крапивине, о Тимофее Воскобойникове, о том, какие запрещенные книжки удалось прочитать и как они с Тимофеем хотят из самых надежных заводских рабочих организовать кружок. Алексей обещал прийти к ним на первое же занятие и рассказать о петербургских рабочих кружках. Условились держать связь через Настю Макееву.
На прощанье Михаил
— Ты, милок, не пообидься, а я тебе такое дело замечу: хоть ты и молодой по годам, а сноровку имеешь. Четыре бутылки выдуть — это надо суметь в твою пору. И вроде не забрало тебя вовсе. С такой ухваткой можно коренным запивохой стать. У меня глаз наметанный. Ты мне только покажи — кто как к губе подносит, и я тебе сразу скажу, каков питок будет. Я, милок, насквозь все это прошел и имею право сказать... Речка водки мной выпита, а теперь запруду поставил. И тебе, сибирский глаз, говорю: на самом истоке преграду ставь, не жди, когда вширь разольется, потому как ни на хмельную, ни на похмельную голову секретное дело доверить нельзя. Тебе будет думаться, что сказал с уха на ухо, а услышат все с угла на угол. Вот!..
— Что это вам далось, — сконфузился Прохор. — И Тимофей меня упрекал, и вы вот... А меня вовсе не тянет... По-шибаковскому принуждению только пил.
— Для острастки сказал, — пояснил Матвеич.
Необычное поведение маляра Агутина бросилось в глаза трактирщику Шибакову. Краем уха он слышал, что за столиком о забастовках шла речь и Агутин не последним человеком был в этой компании. Ни водки, ни пива маляр не пил и не балагурил, как прежде. Полиции обо всем сообщить?.. Там, конечно, спасибо скажут, а после этого и малые и большие чины повадятся запросто в «Лисабон» захаживать. Корысти мало на даровщину их угощать, а они станут требовать. Заставят потом чуть ли не о каждом посетителе доносить... Если почуют что-нибудь такое рабочие, пожалуй, прежде чем у себя на заводе, — в трактире забастовку устроят. Не станут заказывать ничего или вовсе перестанут ходить, вот тогда и сиди. Если же они на работе улучшения себе добьются — непременно в трактир зайдут, чтобы отметить такое событие. И вообще — чем больше получать станут, тем «Лисабону» будет доходнее.
Прохор шел домой легко, весело, подсмеивался над самим собой: за молодого пьянчужку посчитали его! Что ж, если надо будет — хоть керосин станет пить. Но теперь уж в «Лисабон» не придется захаживать — каждая свободная минута на дорогом счету будет. Весна идет, и через месяц станет совсем тепло. Тогда по воскресным дням всей гурьбой — будто бы на рыбалку, с такими же, как он сам, «рыболовами», — вот на речке и будет место для сбора кружка.
Он вошел в калитку и увидел во дворе суматоху. Желтый свет фонаря мотался из стороны в сторону около дровяного сарая, а сгрудившиеся у двери люди перебивали друг друга громкими выкриками:
— Полицию надо звать...
Хозяин дома передал фонарь одному из жильцов.
— Свети хорошенько, — и, чертыхаясь, шагнул внутрь сарая.
— Нашла место, чертова кукла... Все дрова развалила, — ругался хозяин.
— Что это? — не понимал Прохор.
Одна из женщин ему пояснила:
— Влезла, видишь, Полька на поленницу да и захлестнула себя петлей. Ногами-то хотела, должно, оттолкнуться, ан веревка-то оборвись. Вовсе гнилая веревка была. Половик на ней у хозяйки тут сох.
— Тащите ее, — распорядился хозяин. —
Вытащили ее из сарая, понесли в дом. Она что-то мычала, дышала отрывисто и тяжело.
— И сыночка своего плахами завалила, вдругорядь убила его, — сказала Настасья Макеева и стала быстрее откидывать поленья, разыскивая под ними сверток с мертвым ребенком.
Глава двадцать первая
НА ТРЕТЬЕЙ ВЕРСТЕ
В первые же дни, как только Симбирцевы поселились в казенном доме около станции, они договорились с носильщиком татарином Измаилом Гусейновым, чтобы тот носил воду, дрова, следил за чистотой во дворе. Поезда проходили нечасто, и времени для такой дополнительной работы у носильщика хватало с избытком, а те два рубля, которые Симбирцев ему положил, были для Измаила совсем не лишними. Среди дня между курьерским поездом и почтовым был большой перерыв. Носильщик поднесет пассажирам вещи от поезда или к поезду, а потом, вместо того чтобы на вокзале скучать, справляет у помощника начальника станции все дела по домашности. И никого не удивило, что Симбирцев через полгода выхлопотал Измаилу Гусейнову, как своему человеку, должность путевого обходчика, будка которого была на третьей версте от станции. Вакансия эта неожиданно появилась в метельный февральский вечер, когда прежнего обходчика задавил поезд.
У Измаила была жена Фатима и девятилетний сын Мамед. Жили они до этого в станционном поселке у старика котельщика, снимая маленькую комнатенку из перестроенного чулана, а теперь у них была казенная будка с сараем, погребом и колодцем и с прилегающим к ней огородным участком.
Будочники могли летом пользоваться травой по обочинам железной дороги, — сначала, может, коза, а потом, глядишь, и корова будет в сарае стоять. Дрова, керосин полагались казенные, и жалованье — восемь рублен. Многие завидовали Измаилу. Участок пути содержался у него в образцовом порядке, и новым будочником начальство было довольно.
— Хоть и татарин, кобылятину жрет, а ничего не скажешь, мужик аккуратный, — говорил дорожный смотритель.
Ни с кем из соседних обходчиков Измаил дружбу не вел, в гости к ним не ходил и к себе не звал, да они и сами бы не пошли. Как-никак, а татарин: войдешь к нему — опоганишься.
Расставшись с татарином, Симбирцевы договорились о помощи в делах по хозяйству с другим носильщиком, Устином Рубцовым, которого порекомендовал им сам Измаил.
Дни шли своим чередом. Месяц назад Вера Трофимовна посылала в Москву брату письмо, просила выслать ей сундук с домашними вещами. Брат обещал сделать это, и на следующий день, после того как Алексей Брагин и Агутин побывали у Симбирцевых в гостях, Вере Трофимовне пришла телеграмма:
«Вещи высланы получение извести целую Андрей».
— Устин, сундук выслан, — сказала Вера Трофимовна носильщику, принесшему ведра с водой.
Устин Рубцов понимающе кивнул и спросил:
— Значит, князя повидать надо?
— Надо. Может, вы ему поможете там.
— Почтовый провожу и наведаюсь.
И в сумерках Устин Рубцов пошел на третью версту к будочнику Измаилу Гусейнову.
— Ну, татарва, будешь крещение принимать? — здороваясь с ним, засмеялся Рубцов.
— Не, — качнул головой Измаил. — Русски бог— плохой бог.