Набат
Шрифт:
Тимофей подхватил его слова.
— Даже и дня не цветем. А должны цвести, Проша. Больше других имеем право на это... Когда я запретные книжечки почитал да толковых людей послушал, сразу оголилась вся жизнь. До чего же, проклятая, страховидна!.. О чем ни подумаешь, все в одно упирается — в несправедливый порядок. Бывало, идешь по улице, на какую-нибудь городскую, нарядно одетую бабу глянешь, — эх, хороша! А теперь увидишь — и от злости сердце кошки скребут. Рабочие жены перед глазами встают: худые, грязные да оборванные. А ведь и они могли бы красивыми быть, если
Не надо бы Воскобойникову вспоминать про нее. Прохор сразу осунулся, и глаза его затмило тоской. «Вместе журавлей провожали... Может, и еще когда постояли бы на крыльце, перекинулись словом...»
За нее, за ее отца, сгоревшего в чугунном полыме, будет он, Прохор, изобличать Дятлова на каждом шагу, не страшась ничего.
— Тимофей... Шишельник Петька Крапивин и завальщик Зубков... Верные ребята, не подведут... Давай их примем к себе.
— В субботу приходи вместе с ними, поговорим, — сказал Воскобойников. — А до той поры покажи им вот это... Пускай почитают, и сам прочти, — достал он побывавшие уже во многих руках две потрепанные брошюрки. Одна называлась «Кто чем живет», а другая — «Что должен знать и помнить каждый рабочий».
На следующий день в обеденный перерыв Тишин пошел в шишельную к Петьке Крапивину.
— Вечером что будешь делать?
— Известно что — отдыхать.
— Вместе с завода пойдем, дело есть.
— В «Лисабон»? — загорелись у Петьки глаза. — Только у меня три копейки всего.
— Ладно, сложимся, — пообещал Тишин.
А от него — на завалочную площадку к Зубкову. Тот сидел на груде чугунного лома, обедал. В одной руке краюха черного хлеба, в другой — кружка с водой.
— Хлеб да соль! — подошел к нему Прохор.
Зубков протяжно вздохнул.
— Кабы так-то, а то... Сольцы-то как раз и нет.
На площадке никого больше не было. Второй завальщик Гаврила Нечуев стоял внизу, разговаривая с вагранщиком Чубровым. Тишин быстро размотал на ноге онучу, достал из-под нее брошюрку и торопливо сунул Зубкову.
— Запретная, — выговорил одними губами.
Зубков быстро спрятал ее за пазуху и строго прошептал:
— Скорей... Чтоб духу не было. Увидят...
Вечером, выходя из завода вместе с Петькой Крапивиным, Прохор спросил его:
— У тебя книжки какие-нибудь есть? Читаешь?
— Книжки? — удивился Петька. И усмехнулся: — Чудно!.. Откуда ж они, книжки-то?
— Хочешь, дам почитать? Узнаешь, как хозяева нас притесняют.
— А я без книжек это знаю, — заявил Петька. — Нынче шишки у меня стояли готовые, а Минаков проходил мимо, локтем чуть не половину столкнул, поломал все. Сам столкнул, а на меня велел штраф записать. Не на месте, говорит, ставлю... А какое же место еще, когда они всегда там стоят. Десятнику пожалился, а тот нашумел на меня... Про такое в твоей книжке написано? — вызывающе спросил Крапивин.
— Вся правда в ней. Все, что должен рабочий знать.
Петька безнадежно отмахнулся.
—
— А хочешь, чтоб была?
— Чудно! — ухмыльнулся Петька. — Да кто ж ее не хочет?! А только заикнись, расчет живо получишь.
— Всех не рассчитают, если мы один за другого будем стоять.
— Все-то не станут. Каждый за себя норовит.
— А надо — чтобы все, — сказал Прохор.
И опять Крапивин отмахнулся от его слов:
— Мало ль что надо... Новый управляющий додумался вон... Приказал плотнику сортир напрочь снести. Подолгу сидят, говорит... которые на поденке. Прохлаждаются будто. Место отдохновенья им там... Теперь куда хошь, туда и бегай... Хоть бы до весны дотянуть, а там уж...
— Уйдешь куда?
— Хочу. Может, получше где. Не слыхал?
— Лучшего добиваться нужно, а готового хорошего не найдешь. За себя, Петька, надо стоять.
— Может, по книжке и так. На бумаге что хошь написать можно.
Прохор насильно сунул ему брошюрку в карман и с досадой посмотрел вслед своему дружку.
Зря надеялся на него. И книжку, пожалуй, зря дал. Придется только с Зубковым к Воскобойникову в субботу идти.
Ошибся Прохор Тишин, но не так, как предполагал. На другой день Зубков, проходя через обрубную, улыбнулся и подмигнул. Прохор хотел остановить его, но под грохот барабана все равно разговаривать было нельзя. Они обменялись знаками — после работы вместе идти домой. И по дороге Зубков сказал:
— Книжка хорошая, правильная. Молодец, Прошка, действуй! Но только я такими делами не могу заниматься. Осторожности нет во мне, не терплю ее, а без этого в таком деле нельзя, зараз все откроешь. А вот ежели бить когда кого вздумаете, шукни мне тогда. Бить люблю и умею. А так — нет. Прощевай пока.
Он вернул Прохору брошюрку и, пожав на прощание руку, ушел. А Петька Крапивин книжечку не только сам прочитал, но дал ее почитать еще двум своим шишельникам, и те встретили Прохора, как друзья.
— Еще, Проша, чего-нибудь раздобудь. Мы втроем, вместе с Петькой, будем читать.
И Прохор обещал раздобыть им еще.
Петька Крапивин, оставшись наедине с ним, спросил:
— На тебе есть крест?
— А как же! Крещеный, чай.
— Давай с тобой поменяемся, — сказал Петька. — Крестовыми братьями станем. И это уж навсегда.
Прохор снял с себя засаленный почерневший гайтан с темным маленьким крестиком и протянул его Крапивину.
— Для верности поцеловать сперва надо, а уж потом на себя надевать, — заметил Петька.
И они обменялись крестами.
Глава семнадцатая
НОВЫЙ МАСТЕР
Два раза в неделю после обеденного перерыва в литейном цеху вывешивались объявления.
Для дневной смены:
Сегодня работать до полуночи.
Для ночной:
Сегодня работать до полдня.
Придя к началу работы, никто из рабочих не знал, когда придется уйти с завода.