Набат
Шрифт:
Он пошел к выбегающему навстречу дежурному офицеру.
— Товарищ генерал-лейтенант, войсковые соединения перешли Окружную дорогу!
5 — 29
К середине августа Россия стала напоминать Чечню под увеличительным стеклом. Сбылись проклятия. Ползучий переворот принес ползучую войну. Растерзанная этой гадиной, она истекала кровью. Воинские части то занимали какие-то рубежи, то перемещались на прежние позиции, кого-то давили огнем стволов и гусеницами танков. Армии противостояли такие же мальчишки в такой же форме с одинаковым оружием. Каждая сторона
Президент назвал Комитет национального спасения кучкой авантюристов. Комитет, в свою очередь, призывал россиян покончить наконец с тиранией большевистской касты. Те и другие были россиянами. Патриарх проклял тех, кто втянул страну в междуусобную бойню. Имен не назвал. Люди выжидали, когда хоть что-то прояснится. Со стен и заборов на них глядели с расклеенных плакатиков лица преступников, за поимку которых обещаны высокие вознаграждения. Одних ловили большевики, других — Комитет. Попадались и те, и другие: кому не хочется заработать и как-то пережить смутное время.
Развелось не считано пророков и кликуш. Вместе с объявлениями о поимке смутьянов стали появляться их рукописные пророчества о пришествии конца света, о начале суда Господня над Антихристом. То пророк Илия, то девственница бабушка Фефела призывали народ покаяться и уповать на милость Божью. И опять люди отмалчивались. Вот приедет барин…
А кому говорить? Где этот барин с микрофоном и телекамерой? Ждали, когда проявится. Молча прочитывали плакатики с именами преступников и не торопились каяться.
Не было среди смутьянов атамана Гречаного, но авторитет его силы рос. Люди передавали друг другу новости о том, как там-то перешел на сторону казаков полк и отказался защищать горком партии, а в другом месте целая дивизия стала казачьей и не выходила из лагерей, и вообще здорово, что 2-я воздушная армия стала казачьей и вот-вот начнет бомбить эти сраные райкомы большевиков. Тихо радовались и ждали, когда наконец придет освобождение и от коммунистов, и от путчистов.
Желая освободиться от большевиков, люди тем не менее равнодушно проходили мимо зданий райкомов, внушительно окруженных бронетехникой и милицией. И никто в глаза не видел этих партийных секретарей и помощников. Где они жили, чем питались, кто их стриг, обстирывал, кому нужно выразить возмущение, — есть, но нету. Будто фантомы сумасшествия прижились в людском организме и не проявляются до поры, а к райкомам не подойти на сто шагов, ближе — стреляют без предупреждения.
Удивительно, так одна группа кровяных телец защищает гнездо стафилококка, не давая другой группе уничтожить заразу, а стафилококк потихоньку набирается сил и убивает организм; удивительная штука — природа взаимоотношений.
Весь мир напряженно следил за событиями в России.
И не так, в сущности, были опасны большевики, как те, кто нагулял вес в мутной и грязной водице. Кучкуя вокруг себя себе подобных, они искусно мутили воду. Была среда для проживания, длилась смута. Любой мальчишка в России знал, что война в Чечне длилась так долго и бестолково по одной причине: это было выгодно авантюристам, примазавшимся к власти. И мог спокойно перечислить фамилии мерзавцев. А вот кто сейчас мешает ему ходить в школу — ни сном ни духом. Какие-то мерзавцы…
Начальник «милиции нравов» генерал-майор Мастачный за свое будущее не
В прошлом остался Христюк. Старого дружка пришлось убрать в первую очередь: много знал. Настоящее зыбко, но в нем живут многие, кто нужен Мастачному для будущего.
По утрам он обходил камеры предзака, словно хозяин клетки с кроликами.
— Как в 16-й? — спрашивал он, заглядывая в глазок.
— Плюется и молчит.
— Без зубок и плюется, — изображал возмущение Мастачный.
В 16-й находился Бехтеренко. Правая рука Судских, он мог рассказать много интересных вещей. Нужных вещей. Молчит.
— Пробуйте психотропные, хватит ему отмалчиваться, — распорядился он с некоторым сожалением, бросая последний взгляд на вспученное кровавое месиво, которое было еще неделю назад лицом генерала Бехтеренко, его обидчика.
— А как у нас 22-я? — приникал он к другому глазку.
— Плачет…
В 22-й находился весельчак Гриша Лаптев. Его не избивали. Круглые сутки при ярком свете он слушал песни Наточки Севеж. Многое перенял Мастачный у своего главного обидчика Судских. Судских пока нет, не попался, а Гриша Лаптев — вот он, на расстоянии вытянутой руки. И нужен Мастачному позарез.
— Здравствуй, Гриша, — говорил он ласково, и Григорий вздыхал облегченно: противен ему хозяин здешних мест, но его приход означал тишину.
— Все никак не вспомнишь? — задавал он обычный вопрос, и Лаптев отрицательно качал головой.
В этот приход Мастачного, сорок второй по счету, он не сделал этого. От непонятной болезни вздулись вены и любое движение приносило острую боль.
— Как же ты плохо выглядишь, — сокрушался Мастачный. — Ну что тебе стоит сказать, где эти несчастные дискетки, и конец твоим мучениям.
В каждый приход своего мучителя Лаптев говорил себе: «Все, больше не выдержу, расколюсь». Терпел. Сегодня было особенно дурно. Никогда он не ощущал себя уверенным в форменной одежде, не считал настоящим полковником и не готовился к особым испытаниям. Как переносил их, объяснить не мог. Омерзительным было его нынешнее состояние, еще противнее этот оборотень с ласковым тявканьем врачующегося шакала.
— Я же отвечал, — с трудом ворочал языком Григорий, — все погибло во время обстрела моей лаборатории.