Набат
Шрифт:
Два танка повернули назад. Немецкие автоматчики зарылись в снег, открыли бесприцельный огонь.
Вернулся ползком Матюшкин. Без шапки, разгоряченный.
— Ах, разиня, посеял, — бормоча, свалился в траншею.
— Как ты его? — не удержался генерал.
— Ушанку-то?..
— Танк..
— Не знаю, — просто сказал Матюшкин. — Шапку вот потерял, старшина другую не даст.
— Ты папахи достоин, Матюшкин, генеральской.
— Уж скажете… — не по уставу ответил боец.
Пришел Веревкин, без слов
— Спасибо, — сказал ему в спину Матюшкин, и на душе у него потеплело.
Генерал приказал:
— Приготовиться к контратаке! Эвакуировать тяжелораненых.
Козырнул Матюшкин, а когда отошел, понял: формальность в ту минуту была лишней.
Оглянувшись, Хетагуров крикнул вслед:
— Что же с комиссаром?
Послышались шаги. Возвращался Матюшкин.
— Матюшкин!
— Я!
— Найди полкового комиссара.
Снова ушел ординарец, но вскоре вернулся, топая сапогами.
— Товарищ генерал, беда, — выпалил он.
— Погиб?
Генерал подался к Матюшкину.
— Славка… Сын его подбил танк и сам…
Генерал бежал по траншее запыхавшись, ему помогли выбраться.
Комиссар стоял с обнаженной головой…
Расстегнул генерал полушубок на груди, перевел дух, всмотрелся в Славку, лежащего на шинели.
Комиссар опустился на колено, поцеловал Славку в забитые снегом волосы. Не выдержал: встал, уронив голову, беззвучно зарыдал.
Стащил с головы шапку генерал. Бойцы, взявшись за края шинели, подняли товарища… Им наперерез шагнул генерал, положил руку на холодную Славкину щеку. Отступил, опустив плечи, пошел к траншее.
Из траншеи стал рассматривать в бинокль поляну. Мысль о комиссаре мешала сосредоточиться: на поляне притаились немецкие автоматчики. Пойдут ли танки им на выручку? Хотя бы они опоздали.
Пришел комиссар… Рядом тяжело дышал Матюшкин.
— Разрешите ударить по ним с тыла и флангов? А вы с фронта пойдете. То есть не вы, а бойцы, — спохватился ординарец.
«И я ведь об этом думаю. Ему бы генералом быть», — Хетагуров хотел сказать: «Молодец», но его опередил комиссар.
— Приказ уже отдан, — проговорил комиссар.
По виску Ганькина сочилась кровь.
— Товарищ полковой комиссар, вы…
Комиссар приложил руку к виску, и Матюшкин осекся под его суровым взглядом.
Генерал прислушался: интересно, о чем они?
Застрекотали на поляне ручные пулеметы. Немецкие солдаты, атакованные с флангов и тыла, палили из автоматов. Комиссар вырвал из кобуры наган, занес над головой:
— За мной! Вперед!
Бойцы устремились за комиссаром.
— Ура-а-а!
Кони, утопая в снегу по самое брюхо, задрали кверху головы.
Впереди ехал Матюшкин. Его рослый иноходец широкой грудью взрыхлял снег, пробивая дорогу рысаку, что был под генералом. Рысак сливался
Раздобыл коней Матюшкин, донской казак, как он сам себя называл, видно, в шутку. На широком, скуластом лице часто мигали узковатые глаза. Вот и узнай, кто он. Матюшкин зорко смотрел по сторонам: ну, как появится неприятель, как-никак рядом же передовая.
Вдали через ровные промежутки вспыхивал горизонт: немцы жгли осветительные ракеты.
Взмыленные кони отфыркивали крупные хлопья пены. Покачиваясь в мягком седле, Хетагуров думал о предстоящих боях. Круговая оборона Ракитино даст возможность продержаться столько, сколько потребуется командованию фронтом.
Кони остановились у глубокого рва. Ординарец, навьюченный автоматом, дисками, гранатами, ранцем, сполз с коня и поспешил на помощь генералу, но тот уже легко спрыгнул на снег, затопал на месте сначала медленно, потом быстрей, а когда отогрелся, прошелся вдоль рва.
Ополченцы закончили рыть противотанковый ров и устроили перекур у винтовок, сложенных в козлы.
Генерал спустился в ров, приложив руку к виску, поздоровался, обвел взглядом обветренные, заросшие лица ополченцев. Сорок восемь часов, которые они провели на передовой, сроднили необстрелянных людей с опасностью. В четырех километрах от них велись ожесточенные бои с противником, и они спешили закончить ров.
Командир особого батальона ополченцев, белобрысый, долговязый, в очках с железной оправой, курил, обжигая огрубевшие в ссадинах пальцы.
— Не жадничайте, товарищ Курочкин, — генерал раскрыл портсигар. — Курите, генеральские.
Комбат взял папиросу, а свой окурок все же потушил и предусмотрительно спрятал в железную коробку из-под леденцов.
— С детства это у меня…
— Коробка? — улыбнулся генерал.
— Жадность. В деревне рос, без отца и матери.
Портсигар прошел по кругу и уже пустым вернулся к генералу, каждый спрятал папиросу, а курил ту, что была у Курочкина: сделает одну затяжку и передает товарищу.
— Спасибо, москвичи, выручили, — наконец нарушил молчание генерал. — Вы совершили невозможное!
— Кого мы выручили? — Самих себя? Свой город? — с ожесточением в голосе переспросил Курочкин и, не дождавшись ответа, договорил: — Каждый выполняет свой долг перед Родиной, перед самим собой. Как и вы, между прочим, товарищ генерал.
— Воевать во все времена было долгом армии, — проговорил Хетагуров. — Не так ли?
— Вы правы, но сейчас война всенародная, — сказал Курочкин. — Все мы солдаты! Все!
Не снимая варежек, генерал сжимал и разжимал пальцы.
— Россия видела на своем веку не одно нашествие, — смягчил свою резкость Курочкин. — В какой раз народ встает на смертный бой? Извините за пафос, но мы патриоты своей Родины.