Набат-3

Гера Александр Иванович

С Судских президент всегда сохранял выдержку и уч­тивость.

— Стаканчик чайку? — заботливо предложил президент.

— Спасибо, не откажусь. Сомлел от усталости, — без улыбки отвечал Судских. — Только сначала хотелось бы со своими связаться, переживают.

Легкая пауза, секундное замешательство, отмашка.

— Звоните с моего пульта, — сказал президент, одно­временно нажимая кнопку вызова дежурного.

Вошел прежний генерал, из армейских.

— С Игорем Петровичем

плохо обошлись, — жестко выговаривал президент. — Мою просьбу тотчас разыскать Игоря Петровича превратили в арест. Виновных наказать вплоть до разжалования.

Связываясь с Бехтеренко, Судских ощушал стыд. За­глушая его, он наигранно-бодро говорил в микрофон:

— Святослав Павлович, привет с того света.

Мать честная! Игорь Петрович, вы где?

— У президента. — кратко ответил Судских. — Вер­нусь — поговорим. Привет всем.

И сразу дал отбой. Нечего рассусоливать — жив и жив.

Президент караулил его или Судских обостренно по­лагал гак после всех наземных событий?

Далеко не грубый руководитель, как его пытались пред­ставить некогда, он разбирался в людях и умел выявить их основное качество, стержень натуры. Улавлил он и скры­тую спесивость, и властолюбие, чуял начетчиков и фан­фаронов, терпеть не мог лжецов. С момента их давнего знакомства они испытывали друг к другу притяжение, но постоянно держались на расстоянии дуэльного выстрела. Однажды Судских подумал: не свои ли потаенные амби­ции скрывает от него президент на почтительном рассто­янии? А скрывает потому, что видит в нем соперника? Приход его к власти был покрыт непроницаемой тайной. Судачили мною, намекали на неких олигархов, но толком никто ни одного имени не назвал. Президент оставался темной лошадкой, норов не выказывал, а присутствие этого норова Ошущали все.

— Не томите, Игорь Петрович, рассказывайте, как там, много ли алмазов пламенных в лабазах каменных?

И опять Судских удивился столь грубой постановке вопроса. Ведь только что мир висел на волоске, много­миллионный город мог познать ужасы «грибного супчи­ка», а минула гроза — и первый вопрос: а кепочка где?

— Что центр Москвы вот-вот провали гея, все подзем­ные коммуникации дышат на ладан — видел, а лабазов не нашел.

Кто толкнул его под локоть, кто не пожелал, чтобы он не рассказал о виденном? О книгах, об этих самых алма­зах пламенных. Что именно остановило его?

— Игорь Петрович, Воливач приказал долго жить. Так вышло в ваше отсутствие, — короткими фразами говорил президент, в упор глядя на Судских. — При нем обнару­жили скрупулезный список неких драгоценностей, золо­та, антиквариата и древностей. Сумма описи громадная. Указаны там и столь долго разыскиваемые книги. Я пола­гаю, они в подземельях, и вы не могли не найти их.

— Почему именно под Москвой эти ценности и поче­му именно я не мог не разыскать их? — О Воливаче Суд­ских ничего не спросил, хотя новость ошарашила его.

— Почему? Сеть такая уверенность. Чутье у меня. А для России они бы сейчас очень пригодились.

— России

всегда чего-то не хватает, как бы устало отвел глаза Судских. — Не видел я богатств. — Открыто посмотрел он в глаза президенту, и тот не поверил ему, прищурился, погасил доброжелательную улыбку.

— А если мне доподлинно известно, что генерал Суд­ских видел эти богатства?

Судских словно током шарахнуло.

«А почему я не думаю, что не только я отмечен Богом?»

Президент будто ничего не заметил. Передохнул и заговорил вновь в другом ключе — нейтрально-вежливом:

— Ладно, Игорь Петрович. Нет — и ладно. Давайте поговорим в сослагательном наклонении. Скажите, если бы вы нашли сокровища, что-помешало бы вам отдать их в казну государства?

Судских понимал, что любой ответ в сослагательном наклонении все равно остается прямым ответом, но лука­вить не хотел. После прочтения «Тишайшего свода» в нем перевернулось что-то, и найденные сокровища остались неразгаданной тайной, которую можно донести до людей через многие годы. Внутренний голос заговорю в нем стро­го и уверенно, будто стал он исповедовать религию, где лгать запрещено:

— Потому что время не приспело, иначе их разбаза­рят, как многое другое. Пока нет людей, готовых распоря­диться ими с пользой для потомков.

— Ты что несешь? — сорвался с вежливого тона прези­дент. — Страна задыхается от долгов, люди не получают зарплаты, дети недоедают, у матерей пет лекарств! Об этом ты знаешь?

– - Знаю. — не смутился Судских. — Давая присягу на верность стране, вы на этот клад надеялись?

— Я па верных помощников надеялся! Они клялись в верности, а я на каждом шагу вижу измену, пустобрехство и стяжательство. Работать не с кем!

— Вряд ли кто клялся вам. Показалось это. Россия — не армия, ей не прикажешь «лечь-отжаться», — занесло и Судских, сказалось напряжение долгих часов.

— Прикажу, Судских, — огрубел голос президента. — Хватит миндальничать, последний раз спрашиваю: где со­кровища?

— Нет и не будет, - • холодно ответил Судских и видел, каких трудов стоило сдержаться президенту.

— Свободен, — сквозь зубы процедил он.

Судских встал и, отвесив поклон, направился к двери.

— Приказ об отстранении будет сегодня, — услышал он вслед и обернулся:

— Одумайтесь. Не рубите сплеча.

— Л у меня правило: замахнулся — бей.

Лицо у президента злое, упрямое. Многие принимали это упрямство за непреклонность и желали видеть главу страны именно таким. Когда кто-либо пытался говорить о скрываемом самодурстве, предупреждал о последствиях, таким отвечали из ближайшего окружения: ничего, стер­пится, Россия кнут любит. И давненько ей кнута надо, а то и топора, петуха красного, зажрались людишки, обле­нились в праздности. На это и замахнулся упрямый Овен. Весы рассудительного генерала спровоцировали.