На веки вечные
Шрифт:
— Пора будить людей,— отозвался Феоктистов.
Гладченко, как всегда, в первую очередь занялся трубкой. Раскурив, сказал твердо, с убежденностью:
— Заварится тут такое, что запишут потом большими буквами в историю военного искусства Красной Армии. Это уж точно. И долго изучать будут, как ценнейший опыт.
— Ты прав, Кузьмич, так оно и будет,— согласился Феоктистов.— А сейчас пойду поднимать наших славных ратников. А то, не ровен час, проспят, и никто ни в какую историю нас не запишет.
— Ты думаешь, они спят? — сказал комбат.— Проснулись раньше нас. Не
Подошли втроем к выкопанной под небольшим бугорком землянке первой танковой роты. Комбат только открыл жиденькую, обитую немецкой плащ-палаткой дверь, как оттуда густо пахнуло теплом и табачным дымом. На краях длинного узкого стола горели две коптилки. Печка не топилась. И так стояла духота. Слышались разговоры, но в лицо никого различить было нельзя. Как и уверял Гладченко, никто не спал. Занимались кто чем: одни писали письма, другие укладывали вещевые мешки, третьи чистили оружие...
— Ну и накурили же вы, хлопцы! Как только дышите? От дыма во рту горчит,— сердито сказал комбат и присел около второй коптилки.
Один из командиров экипажей хотел было доложить по форме, но Гладченко только рукой махнул.
— Отставить.
— Товарищ капитан, это Ивановский смолит во всю ивановскую. За ночь извел весь сегодняшний табачный паек,— раздался из угла чей-то голос.— Теперь попрошайничать будет.
В землянке засмеялись.
— Ты, Тима, ври, да не завирайся,— с нарочитой обидой отозвался Ивановский.— Дай-ка мне лучше закурить, а то у меня прикурить нечем.
Опять смех.
— Товарищ капитан, а правду говорят, что когда в бою заробеешь, то обязательно надо или закурить, или чего-нибудь пожевать? — балагуря, спросил танкист Сильнов.
Комбат улыбнулся.
— Воюю с первого дня, а такое слышу впервые. По-вашему, я оробелый, если курю? — И постучал трубкой о край стола.
— Вы — другое дело. Ваша трубка — это чтобы солиднее выглядеть.
— Стало быть, комбат без трубки — замухрышка?
Снова общий смех.
— Тогда слушай, Сильнов,— затянулся Гладченко.— Ты у нас танкист известней и человек уважаемый. Но знай — страх надо злостью к захватчикам вышибать, а не табаком. Тогда станешь сильнее и крепче духом. А от табака только дуреешь.
Комбат посмотрел на стрелка-радиста, плечистого и мощного Чумакова.
— Правильно я толкую, Чумаков?
— Только так, товарищ капитан!Как говаривал Александр Васильевич Суворов: "Где тревога — туда и дорога, где "ура" — туда и пора, голова хвоста не ждет!" — выпалил радист.
— Кто же тут голова, а кто — хвост? — поинтересовался комиссар.
— В бою, товарищ комиссар, всему голова тот, кто с оружием в руках первым встречает неприятеля, то есть рядовой воин. Я на фронте с начала войны, но от фашистов никогда не бегал, а они от меня — сколько угодно. У меня закон: бить их без всякой пощады! Вы понимаете, если я не убил фашиста, скажем, улизнуть он сумел от меня, то у меня целый день болит вот тут.— Чумаков покрутил рукой по всему животу и сел на нары.
— Вижу, настроение у вас доброе,— похвалил комиссар.— Это хорошо.
— А откуда быть настроению
В это время командир батальона пристально смотрел на Чумакова. Сказал:
— Очень знакомо мне лицо твое, танкист. И голос тоже. Подскажи, не приходилось ли где встречаться?
— Приходилось. Попробуйте вспомнить.
Комбат задумался. Чумаков засмеялся.
— Не ломайте голову, товарищ капитан. В сорок пятой танковой бригаде вместе воевали. Я еще руку вам перевязывал.
Гладченко машинально посмотрел на свою повязку (рана заживала плохо, и комбат продолжал ходить с бинтом) и на Чумакова.
— Вспомнил! — воскликнул капитан.— Почему же таился до сих пор?
Разговор был прерван командой, приглашающей танкистов на завтрак.
— Завтракайте поплотнее,— предупредил их комбат.— Работенка предстоит веселая...
После приема пищи во всех батальонах прошли короткие митинги, зачитали приказ командарма-21.
10.
Холодную степь тронул утренний рассвет. Ровно в восемь раздался залп сотен гвардейских минометов — "катюш". Он явился сигналом для начала нашего артиллерийского наступления.
Неблагоприятная погода задерживала появление авиации, однако это не сказалось на выполнении задачи. Прозвучала протяжная команда:
— По маши-и-и-на-а-ам!
Заработали танковые двигатели. За огневым валом, под неумолчный грохот разрывов снарядов танковые батальоны старшего лейтенанта Федянина и капитана Гладченко с десантом пехотинцев старшего лейтенанта Лосева и во взаимодействии с подразделениями 293-й стрелковой дивизии устремились в направлении к поселку Калач, на хутор Советский, навстречу войскам левого крыла Сталинградского фронта.
Ни ответный огонь вражеской артиллерии, ни начавшийся снегопад с пургой не могли остановить стремительного продвижения советских танкистов. Вот головной танк лейтенанта Павла Белова почти вплотную приблизился к обрыву длинной зигзагообразной балки. На несколько минут — остановка. Танкисты открыли огонь с места. На снег с тремя бойцами спрыгнул командир отделения саперов сержант Иван Брыкин. В руках у них были тяжелые пакеты взрывчатки. А через несколько минут могучий взрыв поднял на воздух черные комья земли. Образовался достаточно широкий съезд. Машина Белова без труда скатилась по нему вниз. За ней последовали и другие танки. Тотчас же, несколько правее, подготовили второй такой же спуск. По нему пошли танк Лебедева и еще несколько машин.
Танкисты понимали, насколько дорога для них каждая минута. Быстрее вперед, не дать врагу опомниться, ошеломить его!
Появление в своем тылу советских танков, действительно, привело противника в замешательство. Старший политрук Целищев, который ехал в одной из машин первой танковой роты, тут же радировал комбригу:
— Противник бежит!
— Не торопитесь с выводами,— охладил его Прованов.— Это бегут румыны, которые не хотят воевать с нами! — ответил комбриг.— За ними — враг посерьезнее.