На тротуаре
Шрифт:
— Никто не видел… — раздалось сразу несколько голосов.
— Там недолго белый халат замарать! — выкрикнул парень из первого ряда. Он сидел как раз напротив Евгения, и несколько раз их взгляды встречались. Евгению даже показалось, что они знакомы.
— В шахте недолго белый халат замарать… — повторил парень и откинулся на спинку стула, потом вытянул шею, чтобы получше разглядеть сидящего напротив него доктора.
— Вчера брынза была червивая! — крикнул другой парень. Он сидел в стороне под черной печной трубой.
— Почему не хлорируют воду? —
Люди повскакали с мест. Кто-то в первых рядах, указывая рукой на Евгения, крикнул, стараясь заглушить остальных:
— Скажите ему, чтобы записывал… Пусть записывает, а потом ответит на вопросы.
— Записывай, доктор, — сказал председатель профкома.
Поднялся с места какой-то темноволосый, сердитый человек. Откашлялся и начал:
— Это просто смешно. Мы уже не толкаем вагонетки вручную — нам дали электровозы… Пользуемся погрузочными машинами, про лопаты забыли, а едим в хлеву. В настоящем хлеву. Зайдите на кухню. Есть тут у нас санитарные власти или нет? Раньше я работал на шахте в Твардице… Пусть съездит туда доктор, посмотрит… Вот что я хочу сказать. Пусть поедет и посмотрит. А потом, если ему не будет стыдно, пусть вернется…
Говорили и другие.
После собрания Евгения вызвали в шахтоуправление. В маленькую комнатку. В ту самую комнатку, где он ночевал в первую ночь. Она служила библиотекой, здесь же был радиоузел. Председатель профкома и начальник шахты сидели на кровати, Лазов — за столом.
— Что ты на это скажешь, доктор?.. — спросил Лазов, подперев голову руками. — Что ты на это скажешь?
Он ответил, что удивлен.
— И ты нас удивляешь, — бросил Колев.
Спиридон Тотев, председатель профкома, был снисходительнее.
— Давайте обсудим, — сказал он. — Тут большие трудности.
— Не начинай с трудностей, — перебил его Колев. — Врач должен заботиться о шахтерах, для этого его сюда и прислали. А за кухню надо взяться завтра же.
На другой день Евгений отправился на кухню наводить чистоту.
И это тоже была печальная и глупая история. Все утро он спрашивал себя, как поступить. Был только один способ, самый простой — сказать: «Хочу, чтобы тут было чисто», — и потом перечислить, кому и что надо сделать. Распределив работу, замолчать и уйти. Вот это как будто и было самое трудное: замолчать и уйти. Не говорить. Остановиться после того, как отдал распоряжение. Он не сможет. Начнет, наверно, правильно, но потом не устоит перед желанием давать объяснения, а это легко перейдет в оправдания. Потом станет извиняться… И опять все пойдет по-старому.
Хотел не ходить. Потом решил, что делать нечего, и пошел.
Это было как раз перед обедом. Повар вынимал из печи большую сковороду. Сковорода обжигала ему руки, а он так низко наклонился, что кипящее масло обдало жаром лицо. Повар едва не уронил сковороду. Когда же выпрямился, он так посмотрел на Евгения, что тот не выдержал его взгляда и поспешно пробормотал:
— Я просто так… просто так… Зашел посмотреть.
Он чувствовал себя виноватым. За все виноватым,
Повар подошел к Евгению:
— В чем дело, доктор? — и посмотрел ему прямо в глаза. Казалось, сейчас он выгонит Евгения.
Надо поставить его на место. Проучить раз и навсегда. Но он тут же вспомнил: дней десять назад, в воскресенье, к повару приехала жена с двумя детьми. Как тот разоделся! Белая чистая рубашка, галстук. Ничего не скажешь — отец семейства. «Доктор… разреши тебе представить… моя жена… дети… этот вот — школьник… отличник». Поздоровались за руку. Немного поговорили. Повар весь сиял. А потом он со своим семейством отправился дальше. Знакомить жену и детей с остальными.
И вот теперь… Не может же он при всех! Лучше отозвать повара в сторонку.
— Я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори, доктор.
— Давай выйдем.
Вышли.
— Видишь ли… — Будь они на кухне, он мог бы и приказать. Строго и безапелляционно. Но здесь, когда стоишь рядом и держишь человека за локоть, не станешь ведь приказывать. — Видишь ли… я тебе как человеку говорю… Пойми меня правильно. В кухне грязно… Очень грязно… Конечно, сразу трудно привести ее в божеский вид… Зато потом будет легче…
— Ладно, ладно, доктор. — И повар хотел было уйти.
— Нет, ты обещай… Сделай это для меня.
— Постараюсь. Я им скажу… Только бы не забыть.
Он просил об одолжении. И ему не отказали: немного почистили. Потом он попросил еще раз. Опять не отказали. Но не может же так продолжаться до бесконечности.
Нужно придумать что-то другое. А то опять придется давать объяснения Колеву и Лазову.
И вот выход найден. Когда он однажды объяснял, что в кухне не должно быть так грязно, одна из женщин, полная, улыбчивая, взглянула на него и сказала:
— Не горюй, доктор. Вымоем.
Это было не впервые, нечто подобное слышал он и раньше.
— Что вы, не видите, как человек расстраивается? Давайте приберемся.
Значит, нужно делать вид, что ты огорчаешься, расстраиваешься. А что может быть легче? И он делал это с превеликим удовольствием.
— Вы даже не представляете, сколько в этом пятнышке микробов, — приговаривал он.
А потом, наклонившись, искал пятна, как близорукие ищут оброненную монету.
— Это все равно что сидеть на бочке с порохом…
Но дней через десять разговоры о порохе потеряли свою остроту. Нужно было искать другой способ. И он нашел, сказав как-то:
— Вот придут и спросят: откуда эпидемия, почему здесь так грязно? Куда смотрит врач? Почему не штрафовал, если его по-хорошему не слушали? А я… вы же знаете, насчет штрафов… мне никогда и в голову не приходило. Но отвечать придется мне. Уволят… а может быть, и похуже.
И все становилось проще. Так лодку на середине реки подхватывает течение.
— Придется мне пострадать… Все шишки на мою голову посыплются…