На тротуаре

Радев Милчо

— Здесь.

— Ну ладно… я ухожу… — И медленно встал. — Потом меня не ищи.

— Искать не буду. Вообще не будем отправлять больного в город. Ни сейчас, ни потом.

Он нарочно отрезал себе путь к отступлению.

Маринов вышел. Евгений посмотрел на больного. Кирилл преувеличивал. Визитная карточка не могла быть во весь живот. И все-таки он не был уверен. Надо дать биомицин. И ждать. Но если… если потом будет поздно? Возможно, это и аппендицит, но приступ пройдет. Рассосется. Но может произойти и прободение. Так было в случае, о котором рассказывал

ассистент.

Евгений совсем потерял голову. Опустился на стул.

— Отвези ты меня в город!.. А, доктор? Так будет лучше, — говорил Кирилл.

Через полчаса его стало тошнить. Новый признак. Более определенный.

— Я же тебе сказал, доктор, — плохо мне… Слышишь? Поедем!

— Лежи, Кирилл, и не двигайся.

— Вот видишь, сам говоришь: не двигайся… Значит, Плохо мне… Раз сам видишь, что ж не помогаешь?

В дверь постучали. Вошли два шахтера. Это Маринов подослал их как свидетелей.

— Что скажешь, доктор? Вызвать машину?

— Машину вызывать не будем.

Поздно. Теперь уже не имело значения, вызовут машину или нет. Время шло.

Он все делал машинально. Измерял температуру, искал новые симптомы и давал огромные дозы биомицина.

Подходил к окну. К двери. Бежать некуда!

— Ошибся ты, доктор, ошибся… И меня сгубил, доктор… Все ты! — говорил Кирилл и метался на подушке.

Сколько прошло времени, он не знал. Полчаса или полдня. Все равно. Вокруг мрак и родопские леса. На какое-то время он задремал или только забылся — он не знал, но, очнувшись, сразу бросил взгляд на Кирилла и увидел, что его рука свесилась вниз.

Он кинулся к больному. Схватил его за плечи и закричал:

— Кирилл!.. Ты слышишь меня, Кирилл?

А человек спит. Просто спит. Вот открыл глаза и, прежде чем повернуться на другой бок, сказал:

— Мне лучше.

— Ты подумай… Скажи точно, чтобы я знал, что делать.

— Ничего не надо, доктор, мне лучше.

Что было с этим Кириллом Яневым, он так никогда и не узнал. Может быть, обыкновенный гастрит, а может, даже что-нибудь еще менее серьезное, но на другое утро Кирилл встал и ушел к себе. Живот больше не болел и его не тошнило.

Евгений не умел радоваться. Забыл это чувство. Но теперь, что бы он ни делал, куда бы ни смотрел, он чувствовал, что произошло что-то значительное. Он устоял! И перед отчаянием и перед слабостью устоял. Выдержал. Маринову не удалось его сбить. Праздник. Повсюду был праздник. Хотелось кричать, прыгать от радости. Устоял!

Ему не сиделось в медпункте. Не хотелось быть в комнате. Тянуло на простор… Он миновал поляну, пошел вверх, добрался до гребня горы. Остановился. Огляделся. Вокруг ни души. Тогда он громко сказал:

— Больной останется здесь! — и показал пальцем на траву.

Потом смотрел на соседние вершины и снова повторял:

— Больной останется здесь! Я решаю. Я!

Такого чувства он до сих пор не испытывал. Как будто он только что научился ходить. Даже не ходить, а летать.

Он вернулся в Брезовицу. На поляне его поджидал Маринов. Евгений подошел к нему. Маринов ухмылялся. Вид у него

был радостный, довольный, но он ничего не сказал, только опять оглядел Евгения с ног до головы, словно искал какой-то непорядок в его одежде. Евгений опять почувствовал, что его оценивают. Как будто Маринов двумя пальцами, как берут что-то гадкое, поднимает его рубашку, затем майку, брезгливо кривит губы и безнадежно машет рукой.

Наконец Маринов нарушил молчание.

— Сегодня вечером производственное собрание. Тебе надо прийти. Товарищ Колев сказал, чтобы я тебе напомнил.

— А зачем мне там быть?

— Придешь — сам узнаешь.

В этот вечер в столовой яблоку негде было упасть. Никогда Евгений не видел здесь столько народу. Сидели даже на подоконниках. Он тщетно искал свободное место. Прошел мимо стола, покрытого красным сукном, и направился было в зал, но начальник шахты Колев крикнул ему вслед:

— Нет, доктор, не туда.

Колев был высокий, с черными волосами, непослушно падавшими на лоб. В руках Колев держал зеленый блокнот и обыкновенный, плохо очиненный карандаш.

— Иди сюда, доктор, дело есть.

Евгений вернулся к столу и сел рядом с Колевым. С другой стороны сидел председатель профкома Спиридон Тотев, а немного поодаль — парторг Лазов.

Собрание началось. Нормы. Потом — о скоростной проходке. О вывозе породы. Поднимались руки, выступали, часто начинали говорить сразу несколько человек. Потом переглядывались. Один умолкал, умолкал и другой, как будто в дверях пропускали друг друга вперед. А то шли рядом и потом вдруг сталкивались. Смеялись. В заключение выступил Колев. Все поглядывал в свой зеленый блокнот. Он был доволен. Сообщил, что скоро будут испытывать бетонные крепи. Кто-то крикнул «ура», другие зааплодировали. Подвели итоги — отстающих не было.

— Вот так и работайте, не робейте! — заключил Колев.

Кое-кто снова закричал «ура» — больше в шутку. Все были довольны и не хотели официальностей.

Было хорошо. Тепло, уютно, как в доме, куда принесли радостную весть.

Дошла очередь и до пункта «разное».

— Я хочу кое-что сказать.

Евгений вдруг почувствовал, что радостное ощущение исчезает.

Выступал человек с бритой головой и в красной рубашке.

— О питании и гигиене хочу сказать. О товарище докторе.

Воцарилась тишина. Холодная тишина. До сих пор все переговаривались, добродушно посмеивались. Но с этого момента все пошло по-другому.

Выступавший пожал плечами.

— Я даже не знаю, с чего начать… Куда ни глянь — грязь. Доктор пусть уж меня извинит, и хоть он очень ученый, но не мешало бы ему заглянуть к нам в комнаты. Посмотреть, как мы живем. На нас посмотреть.

Рабочий замолчал. Судорожно глотнул и продолжал:

— Скажу и о шахте. На стыке галерей стояла аптечка. До приезда доктора там хоть можно было найти бинт, перекись водорода… Теперь и этого нет. И аптечки нет. Вчера смотрю — Станой из Ярлова сидит на ней и покуривает. Я ни разу не видел, чтобы доктор спустился в шахту. Кто-нибудь видел его под землей?