На сладкое

Зорич Александр

Динноталюц был в восторге - его дерзость осталась безнаказанной и даже заслужила поощрение, ведь ему, по существу, было предложено разделить ее ложество ("Общество" - одернул себя посол), а значит, Хармана находила его приятным собеседником и - как знать!
– возможно, эта приязнь превосходила обычное сочувствие к лысеющему гиазиру из города, чье название давно уже перестало служить трепету врагов и уважению союзников.

– Хочу.

Чтобы не насмешить Харману каким-нибудь неловким движением, Динноталюц, прикидываясь усталым и измученным, очень медленно

вылез из-под стола, так же медленно отодвинул свой стул, собрался было на него сесть, но, сообразив, что эта позиция, как сказал бы Нолак, лишена ряда преимуществ соседней, отбросил прочь медлительность и занял место Главного Гонца.

– Вы забыли свою тарелку.

Посол не обладал достаточно точными весами, чтобы измерить, чего в этой монете больше - лукавства или глупости - но, зная, что у него в запасе имеется пара-тройка авров из такого же сплава, без сожаления отплатил Хармане одним из них.

– Рядом с вами несложно забыть и законную супругу.

– Ту самую, которая вчера чуть не овдовела?

– Сегодня она тоже чуть не овдовела, - сказал Динноталюц только затем, чтобы заполнить сосуд беседы чем-либо, отличным от молчания, в которое он рисковал погрузиться, как в изобилующий липкими пенками чан с холодным молоком, надолго, ибо был уязвлен осведомленностью Харманы, проистекающей, как ему подсказывал желчник - жилище вздорных близнецов - из близости с Главным Гонцом, поскольку такие подробности о вчерашней закрытой аудиенции нельзя было получить иначе, кроме как из первых, и притом ничем не связанных, рук.

– Да, когда вы упали, я была уверена, что вам уже не подняться.

Динноталюц приосанился и, подмалевывая своей напыщенной глупости усы назидательности, произнес:

– Отравить человека куда как сложнее, чем лишний разок выпороть придворную даму.

– Откуда вы знаете?

– Но вы и сами...

– Нет, это была просто шутка!

– Положим. Но отчего тогда вы так взволнованы, если не сказать испуганы?

– Думаю, не только меня страшат люди, чья осведомленность переходит границы мыслимого.

"Пожалуй, пристрастное отношение Сафа к этой особе лишено оснований", подумал Динноталюц, отдавая дань изворотливости Харманы, превращавшей их разговор в неритмичное поскрипывание колес дипломатической фуры, в путешествие по эриаготову Хеофору. За оконцем проплывали невнятные пейзажи, освещенные не-луной-не-солнцем, ветряной мор объяснял отсутствие людей лишь отчасти, руины на горизонте скорее всего руинами не являлись и раздраженный обилием новых неприятных впечатлений посол позволил себе быть невежливым:

– Великолепно! Выходит, моя осведомленность противоречит обычному порядку вещей, в то время как ваша - включена в него неотъемлемой частью? В таком случае, не были бы вы так любезны сообщить мне, что вам еще известно о моей супруге и о моих видах на ее вдовство?

– Вы нахал, вы чужеземец, и вы плохо понимаете, что такое Двор, раздельно произнесла Хармана и из уст Динноталюца против его воли вырвался нелепый смешок:

– А как насчет "южанина"? Умоляю вас, скажите "южанин".

–

Южжжанин, - пожав плечами, бросила Хармана.

"Да, сомнений быть не может." - Подумал посол.
– "Те же шершни, тот же нос, тот же подбородок".

– Вы, наверное, всегда мечтали во всем походить на своего брата.

– До того, как он стал Гонцом - да.

– А сейчас?

– Сейчас об этом не стоит и мечтать, - с неподдельной досадой сказала Хармана.

– По-моему, вы преувеличиваете. Стоит ли печалиться, если он даже не в состоянии заткнуть рот какому-то шуту?

– А вы, милостивый гиазир Динноталюц, попытайтесь ненадолго вообразить, что человек, который представляется Сафом, на самом деле носит иное имя и занимает иную ступень лестницы Двора.

Хармана говорила вполголоса, заговорщически отведя глаза в сторону, и, если бы только она не назвала его Динноталюцем, посол усмотрел бы в таком поведении точный слепок с манер упомянутого ею Сафа.

Обнаружив эту удручающую, доселе незамеченную грань ее природы, Динноталюц пришел в смятение и, распростившись с планом овладения укрепленным лагерем неприятеля, над воротами которого была намертво прибита доска с девизом "Чужакам здесь не место", прикрылся ивовой плетенкой мальчишеской запальчивости:

– Зачем вы называете меня Динноталюцем? Этот человек - преступник, он предал мой город, он предал ваше государство, а я - нет, я - Нолак.

Хармана покачала головой.

– Из вас и вправду получается весьма посредственный подражатель и еще худший Нолак. Но, боюсь, мне придется с этим смириться.

– Видимо, из почтения к моим летам, сладенькая?
– съехидничал Динноталюц, укоряя себя за то, что не смог отказаться от такой сомнительной наживки, как намек на наличие сомнительной наживки, шелковичным червем облегающей крючок придворного вероломства.

– Нет, из необходимости оберегать вас до того момента, когда возвратятся мой брат и его спутник.

Посол не смутился видом голого крючка.

– И только?

– Не только. Еще я должна пустить в ход все свое женское обаяние, чтобы выудить из вас побольше секретов Ведомства.

– Я готов, - улыбнулся Динноталюц.

Чувствуя томительное головокружение, он взял первый попавшийся под руку кубок, наполнил его до краев (избыток вина в две спорых струйки сбежал на плотный шелк скатерти), собрался выпить, но, спохватившись, что в первую очередь следовало предложить вино даме, извиняющимся голосом спросил:

– Это ведь ваш?

Вместо ответа она протянула ему другой кубок. Динноталюц, желая с честью выйти из неловкого положения, отлил ей половину своего вина, пытаясь убедить себя в том, что Хармана не подумает ничего дурного, увидев в этом отголоске древних оринских обрядов не мужланство, но знак его готовности поделиться всеми тайнами Ведомства так же, как он поделился с нею хмельным напитком.

– У нас так не принято.

Динноталюц с сожалением подумал, что она усмотрела в его поступке именно мужланство, и в наказание за ее приземленность решительно сказал: