На самых дальних...
Шрифт:
— Гранаты приготовил?
— Угу, — спокойно отозвался тот, как будто речь шла о чем-то обыденном.
— Бросать только по моему сигналу!
Первая лодка была уже в двадцати — тридцати метрах от берега. Ее неуклюжие формы четко рисовались на фоне отраженного в воде серенького неба.
Макаров не испытывал страха. Может, в ожидании всего этого он уже мысленно переборол его, и теперь рука только плотнее сжала ребристую рубашку гранаты. «Слабовата гранатка. Сюда бы противотанковую или хотя бы «мортиру» — все-таки шуму больше…»
Пора. Макаров поднимает ППШ, и длинная хлесткая очередь разрывает
— Макарыч, что с тобой? — с тревогой крикнул Теленков.
— Ничего, сейчас… — Макаров с большим трудом поднял ППШ.
Резкие толчки стреляющего автомата приносили нестерпимую боль. Временами казалось, он терял сознание. «Почему же нет помощи с заставы? Неужели не услышали?»
На минуту стрельба стихает: граната Теленкова опрокинула лодку с пулеметом. И в этой паузе Макаров и Теленков вдруг четко уловили перестрелку в районе заставы. Значит, там тоже шел бой, и застава сама нуждалась в помощи.
Снова заработал пулемет, теперь уже с фланга. Видно, четвертая лодка все-таки достигла берега, подумал Макаров, и врагу удалось высадиться ниже по течению. Били неприцельно, наобум, больше для собственного успокоения. Небо уже совсем посерело: вот-вот должен был наступить рассвет. В воде у берега все стихло, угомонилось: кто и остался жив — затаился где-то под корягой и носу теперь не сунет. Но только вряд ли их много наберется: не такие уж они плохие с Теленковым стрелки. Плечо у Макарова продолжало кровоточить. Кровью набухла гимнастерка, побурел бок плаща.
— Вот черт, хлещет, как из поросенка! — выругался он, пытаясь проморгать поплывшие перед глазами фиолетовые круги.
Гранат больше не было, боезапас быстро таял.
— Будем отходить к заставе, — сказал Макаров. — Там бой.
Но подняться он уже не смог. Силы покинули его.
Есть у пограничников святой закон: если на заставу совершено нападение и она ведет бой, немедленно спеши ей на помощь, как бы ни складывалась у тебя обстановка.
Лопухов, Денисов и Вихрев несли службу на левом фланге, у самого стыка, когда один за другим прозвучали два взрыва и началась перестрелка. И почти сразу вслед за этим в небо взвились четыре красные ракеты.
— Нападение на заставу! — крикнул Лопухов. — За мной!
Знакомая
— Там Макарыч с Теленковым, — сказал Вихрев. — Надо выручать.
По команде Лопухова рассредоточились. Короткими перебежками приблизились к месту боя. Теперь пулемет бил уже совсем рядом. Слышалась даже чужая речь. Они зашли с тыла, положение их было исключительно выгодным. Правда, трудность заключалась в том, что можно было запросто угодить под «свою» же пулю, равно как и Теленков с Макаровым тоже рисковали оказаться под огнем своих. Но фланги противника были прикрыты — слева река, справа болотце, — так что выбирать особенно не приходилось. Лопухов вынул из чехла армейский нож. Денисов и Вихрев проделали то же самое, Теперь надо было ползком вплотную сблизиться с пулеметным расчетом и бесшумно уничтожить его. После этого, уже не таясь, открыть огонь по флангам.
Горячему по натуре Вихреву этот план был явно по душе. Он полз, ловко извиваясь в высокой траве, затихал, когда в перестрелке наступала пауза, и снова полз. Вот уже видны в рассветной мгле спины румынских солдат, их ядовито-зеленые френчи, немецкого образца шапки с двумя пуговицами на околыше, разбросанные по сторонам тяжелые армейские ботинки. Подошвы у них — сплошь в круглых пупырышках, как в присосках. Это последнее, что врезалось в его память. Лопухов взмахнул рукой, и он, неслышно приподнявшись над землей, бросился на второго номера. Враг дернулся всем телом, и у Вихрева все поплыло перед глазами.
Очнулся он от того, что Денисов хлестал его по щекам и что-то выговаривал. Рядом в руках Лопухова беззвучно, словно контуженный, дергался немецкий пулемет. Потом, когда Денисов уже бинтовал Макарову плечо, к нему вернулись звуки и ощущение происходящего.
— …Неужели война? — спрашивал у кого-то Лопухов и сам же отвечал: — Да нет, не может быть! Кишка тонка!
— Потерпи, Макарыч, больней не будет, — говорил Денисов. Бинт на плече Макарова быстро набухал кровью, и Вихрев отвернулся.
Шквал огня обрушился на заставу. Казалось, небо вдруг разверзлось среди ночи и осыпалось на землю огненным дождем. Все пространство от деревянного моста, включая двор и все три опорных пункта, кипело от разрывов мин, ружейно-пулеметного огня. В сонное тело земли впивались металл и смерть.
Война!
Тужлов готовил себя к этой мысли, к ее возможности, и то, что происходило сейчас, не могло его обмануть, тем не менее все в нем протестовало против случившегося, сознание с лихорадочной настойчивостью цеплялось за малейшую надежду, за тот обман, пусть даже иллюзорный, который все еще грезится человеку, пока он не свыкся с неизбежностью.