На перепутье

Йорк Александра

Блэр наблюдала за красной спиралью, завороженная красотой этого танца смерти.

Эйдрия решительно подошла к Леону.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь? Я догадываюсь, что ты собираешься трансформировать один предмет искусства в другой. Умная мысль, Леон. Но ты уверен, что в результате получишь то, что хотел? Все выглядит дико.

В запавших глазах Леона появился странный свет.

— Да, Эйдрия, я уверен. Через час металл потемнеет и начнут появляться оспины. К полуночи «Вечность» превратится в гигантский кусок швейцарского сыра. — «А завтра, — подумал он, — скульптура разрушится под собственной тяжестью и останется только ванна, полная ржавчины».

Эйдрия

неуверенно взглянула на булькающую ванну, но вопросы задавать перестала: Леон был профессионалом. Она задумалась: как будет выглядеть стекловолокно в какой-нибудь окантовке или без окантовки, но покрытое человеческими экскрементами и волосами — технологическая новинка из стекловолокна?

Фло перенесла свое внимание на контейнер. Этот проклятый маленький грек! Она могла бы неплохо заработать на его забавной мордашке и стекловолокне. Ладно, придется поискать другого мальчишку, чтобы смастерил модели. Производитель яхт и стекловолокно все еще могут быть использованы.

Какого… Вэн перестал делать заметки. Прилипнув к двери, он боролся с нежеланием серьезно писать об этой булькающей кислоте, разрушающей металлическую болванку. Что это — искусство; критика искусства, история искусства? Великолепный набросок головы Тары, выполненный Леоном, так врезался в память Вэна, что ему даже показалось, будто он на секунду возник на поверхности бурлящей кислоты и тут же исчез. «Потому что ваш мир искусства не уделяет равного времени нашему искусству». Он вспомнил не только слова Дорины, но и ее голос и уставился на Блэр. Она, видно, совсем рехнулась, что занимается всем этим! Только взгляните на нее! Улыбка такая же пластиковая, как и это волокно. И он рехнулся, раз приплелся сюда. Впрочем, ничего не выйдет! Он не сможет написать об этой «трансформации» даже иронически. Особенно после того, как он увидел набросок Леона.

Сияя во все стороны улыбками, Блэр аккуратно натянула на руки в бриллиантах красные бархатные перчатки и продела их в невидимые прорези на юбке, с помощью которых можно было поднять шлейф платья до плеч, превратив его в плащ, и жестом пригласила собравшихся следовать за ней.

— Пойдемте. Пора повеселиться.

Когда ее избранные гости вышли из комнаты, она повернулась к Кронану и рявкнула:

— Можешь вздремнуть на диване в своем офисе. Время от времени делай обход. — Затем взяла под руку Леона: — Доволен?

Леон взглянул на свою работу и шипящую жидкость, которая медленно уносила ее в… вечность. Он устало рассмеялся, подумав о Таре, которая в данный момент летела к другому мужчине. Это был его последний взнос в их отношения: к завтрашнему дню все его произведения, которые она так ненавидела, исчезнут.

— Да, Блэр, я доволен, — сказал он, и, наверное, это было правдой.

Вернувшись в офис, Кронан задумчиво прошел через фойе к новому крылу. Коврик Леона у дверей уже убрали, на его место положили гранитные плиты. По крайней мере он спас посетителей хоть от этого жуткого зрелища. Кронан напомнил себе: как-никак искусство здесь было все же лучше, чем в других музеях. Блэр не зашла так далеко, чтобы выставлять груды вешалок для одежды, или религиозные картины, измазанные экскрементами, или сосуды с коровьими языками и гениталиями, плавающими в крови и сперме, то есть те сенсационные вещи, которые были представлены даже в уважаемых галереях по всему миру, включая Нью-Йорк, а именно в Бруклинском музее, который однажды даже предупредил в прессе, что содержание выставки может вызвать шок, рвоту, смятение, панику, эйфорию и беспокойство. Он едва верил своим глазам, когда читал эти строки.

И все же с самого начала этого проекта — три года назад — и до его завершения сегодня он вызывал у него смятение. Его

как будто силком тащили через пропасть безумия, подобную зыбучим пескам, — безобидные с виду, они никого не выпускали из своих клещей. Он работал через силу, интуитивно подозревая, что это вовсе и не музей, а дом для добровольно сошедших с ума людей. Блэр назвала это дикое сборище «Событием, своеобразной формой искусства». Что же, подобные «события» случаются в искусстве уже более сорока лет. Но уничтожать нечто уже созданное, ставшее символом нигилизма? Даже Эйдрию Касс, похоже, беспокоила эта «трансформация».

Кронан внезапно остановился. Вот это действительно интересно, если учесть, как она творит свое искусство. Она даже хвастала, что ее искусство создается без предварительного намерения, оно просто «случается». Как та ее картина, где они с Леоном…

Она назвала ее «Траханье». «Похоть стала искусством?» — подумал Кронан. Большинство модернистских работ, которые он так и не смог понять, ему все-таки пришлось принять, потому что по какой-то причине они прошли испытание временем. Но современные художники превращают похоть в картину, и такие картины вывешивают в музее. Кронан поспешно поднялся по ступенькам и вошел в зал, где на самом видном месте висела картина Эйдрии «Огни города». Битое стекло, разбросанное по мокрой еще краске, сверкало на поверхности и казалось ему своего рода психической войной. «Но война тоже часть жизни, не так ли? — возразил он сам себе. — Ведь несчастья — способ, каким Господь испытывает нашу любовь к Нему. Но похоть как искусство?» Он участвовал в помещении этого бреда в музей. Он помогал Блэр размещать эти «творения». Теперь он помогает их уничтожить.

Кронан приоткрыл дверь в комнату для медитаций, в своем возбужденном состоянии надеясь, что весь этот дикий вечер — всего лишь галлюцинация, из которой он вырвется нормальным, с ясной головой. Но бронзовый оковалок все еще поливали кислотой, а несколько фотографов продолжали снимать. Какой невинной на вид была эта жидкость. Почти как вода. И все же она была достаточно ядовитой, чтобы… Кронан быстро прикрыл дверь.

Когда он переходил через улицу, направляясь к своему офису, ему в голову пришла ужасная мысль. Кислота была достаточно ядовитой для… Если она способна уничтожить бронзу, она может уничтожить все. Наверняка — холсты и краски, хотя, возможно, не стекло. Нет, стекло на картине просто упадет неповрежденным. Вот почему они соорудили контейнер из стекловолокна. Кислота не взаимодействует с пластиком и стеклом. Но самой этой гадостной штуке не спастись. Он вспомнил, как много лет назад страшно повредили «Данаю» Рембрандта в Эрмитаже. Для этой, возможно, достаточно плеснуть пару раз…

Вернувшись в офис, Кронан лег на диван и задумался. Заснуть не удалось. После пары бессонных часов он встал и принялся ходить по комнате. Его лихорадило. Он вымыл лицо холодной водой в своей частной ванной комнате. Той самой ванной комнате, где в течение многих лет… «Всего несколько раз, Господи». Он произнес эти слова вслух, не понимая, молится ли он, или исповедуется, или же просто озвучивает ту отчаянную мольбу, которая терзает его сердце: «Только, когда демон снова находит ко мне путь».

— Но дьявол живет в новом крыле, Господи! — воскликнул он, внезапно уверившись, что впервые за двенадцать лет он услышан. — Он прячется в той картине, смеется над тобой и издевается надо мной. Эта картина — похоть, Господи. Она сама это признала. Теперь я понимаю, почему ты предоставил мне этот случай. Ты велишь мне очистить это место и мою похотливую душу, уничтожив богохульную работу. Ты показал мне путь изгнания дьявола из меня с помощью изгнания того, чему я помог здесь угнездиться. Теперь я это ясно вижу.