На ночлеге
Шрифт:
– - Ты смотри, только курить тут не вздумай, подожжешь еще, сохрани Бог, -- предупредил Максимку Горкин.
– - Ну, вот еще, неужели я не понимаю!
– - воскликнул Максимка.
– - То-то! Ну, спите с Богом, да не поругайтесь, смотрите: вы что-то друг на друга козыритесь, -- сказал Горкин и, засмеявшись, скрылся за калиткой, ведущей во двор.
После грозы воздух был необыкновенно свеж. В нем разливался тонкий,
Прежде чем ложиться, Шкарин вышел вон из шалашки, помолился на восток, постоял с минуту, втягивая в себя воздух, и потом уже медленно, как бы с неохотою снова вошел в шалашку. В шалашке было почти темно и совсем тихо, так тихо, что слышно было, как летают в воздухе шершни и как жует за забором лошадь Павла Анисимыча. Укладываясь на постель, Павел Анисимыч опять вдруг почувствовал, что ему предстоит тяжелое и неприятное дело, и это снова давило его сердце. В глубине души своей он пожелал, чтобы этого ему совсем не предстояло.
Но это было мгновенное желание. Тотчас же он решил, что дело нужно поскорее привести к концу, что оно очень важно, что из-за этого он и здесь очутился и встреча с этим человеком для него счастливый случай. Вытянувшись на своей постели и зажмурив глаза, с забившимся сердцем, он набрался храбрости и спросил:
– - А что ж, парень, теперь, стало быть, ты так и решил жить там, где что в руки попадется?
Максимка, прежде чем отвечать, повернулся на месте, зевнул и тогда уже лениво и видимо недовольным голосом проговорил:
– - Надо как-нибудь себе хлеба-то добывать: ты меня с места-то протурил, а другого не вышло, -- чем же кормиться-то?
– - Не я тебя, а ты сам себя с места прогнал, -- пересевшим голосом проговорил Павел Анисимыч.
– - Что говорить, лиходей я сам себе, что у себя хлеб-то отбивать буду?
– - Как же ты не лиходей! Ты себе и людям лиходей, когда взялся за дело, а не исполняешь его как следует. Ты что ж думаешь задаром деньги-то получать?
– - Как так задаром? Что ж я по болотам скакал да клюкву сбирал? Тоже, чай, пас, как и люди пасут.
– - Пас, да не на положенном месте, а в чужой угоде. Какая же это пастьба?
– - Что же я со скотиной-то сделаю? Она тварь беспонятная, уж коли полезет куда, ее не скоро остановишь.
– - А ты останавливай хорошенько!
– - вспоминая все прошлогодние обиды и от этого начиная мало-по-малу горячиться, воскликнул Павел Анисимыч.
– - А то это какой же порядок: скотине где понравилось, так и пускай туда ходит;
– - А ты не отлучайся от деревни-то, чорт тебя пихнул от людей-то наотлет, -- еще раз повертываясь и более грубо, видимо уже не зная что сказать, проговорил Максимка.
– - Ну, уж в этом никто никому не указ. Я сам себе хозяин, что хочу, то и делаю; это не твоего ума, брат, дело!
– - горячо и задорно проговорил Павел Анисимыч.
– - Ну, терпи и нападки хозяйские.
– - Потерплю, потерплю, да и будет скажу: одного обидчика отстранил, другой объявится -- и другому то же будет.
– - А они-то на тебя поглядят! Ты их, а они тебя. У тебя, може, горло на них широко, а у них еще что-нибудь на это найдется.
Максимка проговорил это мерно, отчетливо и таким твердым и спокойным голосом, что Павел Анисимыч закипел.
– - И там осекутся: раз сделают, другой сделают, да попадутся.
Павел Анисимыч придавал своим словам такое значение, как будто они невесть как были страшны; но Максимка, очевидно, принимал это с таким равнодушием, какого Шкарину и представить себе было нельзя.
– - Эк нашел, чем грозить!
– - засмеялся он.
– - Ну, посадят в острог, а в остроге разве хлебом не кормят? Или в Сибирь сгонят -- и в Сибири солнце светит… Все одно, брат! Зато уж натешишься над тем, как пожелаешь! Подберешься вот к какому-нибудь пузану да чикнешь его так, что только стены останутся, а то и стен-то не будет, вот и пущай он тогда попляшет да локти погрызет: они близко, да не достанешь!
– - А чего ж ты у меня-то мало поработал?
– - вдруг спросил Шкарин и закрыл глаза, как будто ожидая какого удара.
– - На первый раз будет и этого, -- опять невозмутимо спокойным голосом сказал Максимка.
– - Так это ты меня обокрал!?
– - с визгом вскрикнул Павел Анисимыч и даже привскочил на месте.
– - Кто тебе сказал? Что ты?
– - со смехом воскликнул Максимка.
– - Да ты сам же сейчас сознался, подлец этакий!
– - Мели, Емеля, ложись, спи знай; я не знал, что тебя и обокрали-то. Когда же это с тобой случилось-то? А? Вот ведь дело-то! А я и не слыхал. И на много свиснули?
– - Подлец ты, подлец!
– - упавшим голосом проговорил Шкарин.
– - Никакой совести в тебе, в мерзавце, нету. Не чаял я от тебя этого!
Павел Анисимыч так возмутился, что больше говорить не мог. Он опять лег на свое место и несколько минут лежал, тяжело дыша. В сердце его кипело и озлобление на Максимку, и жуткость при сознании существования таких отчаянных голов, и многое другое. Максимка тоже лежал молча и не шевелясь.
– - Ну, ладно, -- немного спустя и несколько успокоившись, но все еще пересевшим голосом сказал Павел Анисимыч: -- людской суд тебе не страшен, а Божьего суда ты не боишься?
– - На том свете вашего брата, ты думаешь, похвалят за это?