На ночлеге
Шрифт:
Максимка видимо преодолел себя и с деланной улыбкой проговорил:
– - Ба, знакомому человеку! Как это тебя Бог занес сюда?
– - А ты как попал?
– - Я, знамо как, на своем двоем, на палочке верхом.
– - Ну, а я на лошади приехал.
– - Хорошее дело, -- сказал Максимка и стал скидывать с себя кафтан.
– - Далеко ль пробираешься?
– - Да куда лошадь повезет.
– - Лошадь скотина, она идет, куда хозяин натрафит. Куда хозяин-то надумал?
– - Далеко, отсюда не видать.
– - Не хошь говорить, не надо; твое дело, -- вдруг набравшись смелости, грубо проговорил
– - Вы, что ж, знаете друг дружку?
– - проговорил хозяин, обращаясь к Шкарину и стараясь прямо глядеть на него; но будучи не в состоянии удержать бойких, беспокойных глаз, кидал их то направо, то налево.
– - Знаем, -- коротко сказал Шкарин.
– - Знакомые, -- отозвался Максимка: -- на одном солнышке онучи сушили.
– - Ну, так садитесь рядом: может, потолкуете по душе, -- с ехидной улыбочкой на лице сказал хозяин.
Максимка сел около Шкарина на скамейку. Хозяйская дочь Федорка молча встала из-за стола и плавной походкой подошла к шкафчику, взяла оттуда пустую чайную чашку и стала наливать ее чаем.
– - Небось есть хочешь?
– - облокотившись на стол и снова улыбаясь, но уже добродушно, спросил Горкин, обращаясь к Максимке.
– - Давай, коли есть что.
– - Подай, Матрена, -- отрывисто приказал Горкин жене, и когда та подала свинину и хлеб, снова спросил:
– - Как же это тебя дождем не промочило?
– - В овине просидел.
– - Ну, так разве.
Шкарин пристально глядел на Максимку и думал: он обокрал его амбар или нет? И чем больше он приглядывался к нему, тем уверенность в этом разрасталась в нем больше и больше; мало того, ему думалось, что Максимка и здесь-то очутился не иначе, как по этому делу, и что в этом деле не безучастны хозяева этого дома, по крайней мере сам Горкин. "И я здесь, среди них!
– - подумал Павел Анисимыч.
– - Да они меня прикокошат, как пить дадут". И вдруг по коже Шкарина подрало морозом, и волосы на затылке у него зашевелились. Но это продолжалось всего одну минуту, а потом этот страх самому Шкарину показался смешным, и он сказал сам себе: "Что я испугался-то? Неужели, правда, у них на меня поднимутся руки, чего ради-то?"
И он быстро оправился, перевел глаза на Максимку и стал наблюдать и за ним и за хозяином, и, наблюдая за ними, он чувствовал, как сердце его распалялось на них нехорошими чувствами.
Будучи сам честным и трудолюбивым и проводя жизнь почти не разгибая спины, Павел Анисимыч понимал и уважал только людей подобных себе, к людям же, смотрящим на жизнь по другому, он всегда относился с глубоким презрением. "Какие же это люди, -- говорил он, -- если они от дела как от медведя сторонятся? Это уж не люди, а лодыри, а лодырь никак не может прожить честно, благородно, а беспременно должен на чужое добро глаза пялить, а это разве по-Божьи?" Он всю жизнь остерегался таких людей, и вдруг ему пришлось делить с ними компанию и быть вот в какой близости. С сильно бьющимся сердцем он привалился к стене и молча, задумчиво поглядывал то на Горкина, то на Максимку.
Максимка, наевшись, тоже принялся за чай, но
– - Будет, спаси Христос, довольно и этого.
И сказавши это, он вылез из-за стола и, отошедши к приступке, стал доставать табак.
– - Эх, покурить с горя!
– - сказал он, развязывая кисет и усаживаясь на приступку.
– - Говорится пословица: кто курит, тот в телеге турит, а кто нюхает, тот пешком плюхает. А все неправда это.
– - Неправда, думаешь?
– - снова слегка улыбаясь и щурясь как кот, спросил Горкин.
– - Одни враки. Я вот с коих пор курю, а все пешком турю, а вот Павел Анисимыч не курит, не пьет а лучше нас живет.
Павел Анисимыч и по тону и по смыслу Максимкиных речей понял, что тот его хочет задеть, и насторожился.
– - Никому так жить не заказано, -- сказал он, -- всяк живет, как душа его желает.
– - Ну, уж это ты оставь!
– - точно задетый чем, проговорил Максимка.
– - Где это ты найдешь таких, чтобы жили, как душа хочет? Я вот желал бы, чтоб у меня всего было вдоволь, чтобы не заботиться ни о чем целый век, а выходит, что этого и во сне не снится, а не то что вьявь случится.
– - Зачем же такого желать, что получить трудно? А ты доволен будь, что положено.
– - Другому ничего не положено, а что сам возьмет, тем и сыт будет, -- сказал вдруг Горкин и засмеялся.
– - Верно, что так, -- молвил Максимка, закуривая и вставая с приступки и приотворяя дверь, чтобы выпускать в нее табачный дым: -- что сам возьмешь, тем и сыт будешь.
Почти совсем смеркалось. На западе широко разливалась туманно-огненная заря, а вверху неба из окна было видно, как плыли высокие облака, видимо остатки тучи. На улице послышалось блеянье и мычанье скотины; напротив дома Горкина, на другой стороне улицы, заскрипели, отворяясь, ворота. Федорка бросила перемывать посуду, поправила обеими руками платок на голове и, сказавши: "Стадо идет, пойду собирать", направилась вон из избы. Горкин встал и тоже направился было вон, но его остановил Максимка:
– - Ты куда?
– - Лошадей в ночном спутать.
– - Погоди, ты куда меня на спанье-то положишь? Отведи, да я и лягу, а то и устал да и завтра рано вставать нужно.
Павел Анисимыч тоже поднялся и проговорил:
– - И мне бы уголок отвел, и я улегся бы.
– - Куда ж мне вас девать-то? В сарай если отвести?
– - сказал Горкин и, остановившись посреди избы, задумался.
– - Или вот что: пойдемте в шалашку за двором, там оба и поместитесь, и у стороны будет, и не жарко, проспите как у Христа за пазухой.
Максимка взглянул на Павла Анисимыча, и по лицу его мелькнула какая-то тень. Но Павел Анисимыч был доволен. "Может быть, удастся там хорошенько припереть этого головореза и узнать насчет пропавших вещей", думал он.
Шалашка позади двора была построена для хранения корма в зимнее время. Здесь еще сейчас лежала охапка сена и была густо натрушена яровая солома. Войдя в шалашку, Павел Анисимыч постелил свой халат и увидал, что постель будет прекрасная. Максимка тоже пристраивал свой кафтан.