“На Москву”
Шрифт:
“Неужели конец?” — промелькнуло в голове. Казалось это невероятным. Казалось, что нельзя умереть в такой солнечный день. И вместе с тем было ясно, что выхода нет.
— Конечно, пароходы придут, — сказал я вслух и в это же время подумал: конечно, мы останемся без помощи.
Я посмотрел на лица моих товарищей: они были серьезны и сосредоточенны. Но в них не было следов растерянности и страха. И, смотря на них, сравнивая их с многими, случайно оказавшимися с нами на молу, я подумал: “Вот она, начинается последняя литургия… Двенадцать
А в это время на внутреннем рейде не осталось ни одного судна и только одна лодка плескалась около маяка: жизнь моря остановилась. Это была жуткая тишина перед грозой: она должна скоро разразиться. Двое солдат прыгнули в лодку.
— Мы доедем до миноносца; мы упросим их вернуться…
Они скрылись из вида. Перед нами было безжизненное море; позади нас каменная стена… Донцы, стоявшие с нами, стали волноваться.
— Нет, тут, братцы, пропадешь… — заговорили они. — Идем, братцы, пока не поздно, к горам… Там, может, прорвемся…
И один за другим они пошли с мола. Кто-то устроил на стене наблюдательный пункт. На пику водрузили флаг и стали махать им: может быть, заметит какой-нибудь пароход.
— Далеко ли лодка от миноносца?
— Далеко, им, должно быть, трудно грести…
С противоположной стороны, в районе Стандарта, раздалась трескотня пулеметов. Невольно посмотрел я в сторону моря. Какой-то унылый вид представляло теперь это море, лишенное жизни. И показалось мне, что на поверхности воды расходятся кружочки, как во время дождя…
“Неужели это пулемет начинает стрелять сюда?” — подумал я. Но мысль свою я похоронил в себе, не желая вносить паники. Но кружки на воде стали ближе. Стало всем ясно, что нас обстреливают пулеметным огнем.
— Что, миноносец заметил нас?
— Он уходит в открытое море…
Это был момент величайшего напряжения нервов, теперь было ясно, что мы погибли. Вероятно, думалось мне, выкинут белый флаг и станут просить о пощаде. Тогда надо идти под прикрытие маяка и отстреливаться до последнего патрона.
Я ощупал кольт и сжал его рукой, как лучшего друга. Недаром я так хотел иметь револьвер. Только благодаря ему я совершенно покоен: через каких-нибудь полчаса, если не убьют, его пуля будет сидеть в моей голове. И вдруг страшно захотелось жить. Солнце было так ярко, море так чисто; воздух такой свежий и бодрящий. На этом одиноком маяке кончится моя жизнь, и никто не узнает этого. Я просто пропаду — и даже доктор Ф., который живет в какой-нибудь версте от этого места, не узнает об этом никогда.
И быстро, как в каком-нибудь калейдоскопе, промелькнули дорогие лица. Как много нитей связывали и связывают меня с жизнью… Но что же себя утешать: жизнь кончается. И на душу сошло что-то торжественное, покойное. “Благодарю Тебя, Боже, что в последнюю минуту ты даешь мне силы… Это не грех покончить с собой в последний момент. Поручик Р. не прав: Ты меня
— Миноносец идет к нам на всех парах… — закричал наблюдатель.
Поручик Л. вскочил со своего места.
— Слышите?! — закричал он изо всей силы. — Миноносец идет сюда. Если вы теперь опять устроите кабак (он употребил сильное русское выражение), нас опять не возьмут… стройтесь все в две шеренги…
Толпа заволновалась. Наскоро все были построены. Казалось, что теперь, наконец, эти люди почувствовали значение дисциплины. Мы стали спиной к стене, лицом к морю. И наконец, пулеметный огонь захватил нас. Недолет все делается меньше; потом стал перелет — пули свистали над нашими головами, отрывая кусочки камня от стены. Кто-то упал на землю и спрятался за мешком.
— Встань сейчас же! — закричал поручик Л.
Он покорно встал.
Какой-то солдат громко плакал. Какой-то офицер плакал. Кто-то срывал погоны и кокарды.
И в эту минуту с гордостью я посмотрел на наших двенадцать. Мы стояли в две шеренги, грудью вперед, под пулеметным огнем. Сзади нас была стена. Так расстреливали коммунаров на кладбище “Pere Lachaise” в Париже. Мы нашли в себе силы стоять спокойно не только под обстрелом: последние остатки “Москвы” стояли гордые, приставленные к стенке для расстрела. Одна дама истерически зарыдала.
— Миноносец будет сейчас… Он загибает за маяк…
В этот момент “Enseigne Roux” появился из-за маяка и загородил нас своим корпусом. С его борта раздались выстрелы по большевикам.
— Слушайся команды, иди в порядке!… — закричал поручик Л.
Но только человек десять успело войти как следует. Снова все смешалось; снова повторилась картина недавнего прошлого.
— Негодяи!… — закричал кто-то…
Я стоял в строю, не имея права прыгать на пароход. Но уже видно было, что всякий порядок нарушен.
— Прыгай… — закричал один из офицеров.
Судно поспешно стало отчаливать. Между мной и им почти сажень расстояния. Я бросил винтовку на миноносец. Она ударилась о борт и упала в море.
— Погиб… — сказал я.
В эту минуту увидел я, как мой товарищ Валя перегнулся через борт и подает мне руку. Я сделал последние усилия и прыгнул, схватившись за его руку. Я был спасен.
Мы сидели теперь на палубе и уже не обращали внимания на пулеметный огонь; на борту корабля умереть было уже не страшно. Должно быть, пулеметный огонь был большой. Французские матросы то и дело кланялись от пролетающих пуль. Из пушек дали еще пару выстрелов. Люди, оставшиеся на молу, ломали руки и кричали в истерике. “Enseigne Roux” быстро помчался к внешнему рейду. На рейде стоял громадный, шеститрубный бронированный крейсер “Waldeck Rousseau”. Мы были взяты на его борт. Вся палуба на “Waldeck Rousseau” была уже занята нашими солдатами и офицерами. Я подошел к перилам палубы и посмотрел в последний раз на живописные горы Новороссийска.