На Лене-реке
Шрифт:
— Кабы только разлука… Страшно мне, Вася, — ответила Таня, пряча лицо на груди мужа, — знаю я тебя… ты везде первый пойдешь… в самое опасное место.
— Так неужели ты хотела бы, чтобы я за других хоронился?
— Нет, нет, Васенька!.. Не обижайся на меня… Знаю, не был и не будешь ты трусом! А на слезы мои не сердись, милый.
Шурик, обеспокоенный взволнованным шепотом матери, потянулся ручонкой к ее лицу, коснулся мокрой от слез щеки и, подняв к отцу широко раскрытые глаза, спросил не по-детски серьезно:
— Папа, а почему мама плачет?
И
Вечером к Парамоновым пришел Сычев.
Василий поставил на стол пол-литра. Но сегодня вино не манило. Хозяин налил по второй, и водка долго стояла в граненых стаканчиках, а друзья вели неторопливый задушевный разговор.
Таня, внешне спокойная, время от времени подсаживалась к столу и даже почти весело отвечала на вопросы Федора Ивановича.
И только когда занятые разговором мужчины не могли ее видеть, взор, устремленный на Василия, выдавал всю глубину тревоги, охватившей ее.
Глава вторая
Пароход тесно прижался к приземистому голубовато-серому дебаркадеру. На борту его безлюдно. Не заметно обычной перед отплытием суеты. Только клубы густого темного дыма, вырывающиеся из широкой трубы парохода, говорят о скором выходе в рейс.
Вся огромная площадь перед пристанью заполнена народом. Сегодня первые проводы отъезжающих в армию.
Андрей стоял в самой середине толпы, около невысокой, наспех сооруженной трибуны. Чисто выструганные некрашеные доски ее поблескивали капельками выступившей янтарной смолы, приятно пахло свежим сосновым деревом.
— Андрей Николаевич! — окликнули сзади. Он оглянулся и увидел пробиравшуюся к нему сквозь толпу Таню Парамонову.
— Где б встать поближе, чтобы увидеть их, как подойдут? — спросила она, смущенно улыбнувшись. — Как будто все переговорили и попрощались, а так хочется еще увидеть да хоть слово сказать… Вот так берет за душу, вроде самого главного и не сказали друг другу.
— Мне тоже хочется увидеть всех наших, особенно Василия Михайловича, — ответил Перов. — Здесь скорее всего и увидим. Они к трибуне подойдут.
— Идут, идут, — закричали в толпе.
Послышались звуки походного марша.
Из-за большого углового здания универмага на площадь вышла колонна разношерстно одетых, с котомками и узлами, но уже по-военному подтянутых людей. Невысокий коренастый лейтенант подвел колонну к самой трибуне.
Василий стоял правофланговым в первой шеренге. Таня поднялась на цыпочки и, придерживаясь за рукав Перова, не отрываясь, смотрела на Василия.
Рядом с Василием стоял толстый, раскрасневшийся от быстрой ходьбы Петухов. Андрей не любил этого человека, но сейчас каждый из отъезжающих казался ему на голову выше, лучше и благороднее любого из остающихся здесь. И он ощущал какую-то неловкость, словно был в чем-то виноват перед ними — завтрашними фронтовиками.
Начался митинг. Таня ничего не слышала. Она, не отрываясь, смотрела на Василия
«Вот он так близко… И сейчас уйдет… Надолго… может быть, навсегда… Подойти к нему, сказать… Сказать, как мне трудно… Как тяжело расстаться… Проститься».
— Андрей Николаевич, — умоляющим шепотом обратилась она к Перову, — как бы подойти… поговорить с ним.
Андрей взглянул в ее застланные слезой глаза и, протиснувшись между тесно стоящими людьми, подошел к лейтенанту.
— Сергей, как бы мне пройти на пристань, когда начнется посадка? Хочу поговорить со своими. И еще со мной одной… одному человеку.
Тот поморщился.
— Запретил военком категорически.
— Очень прошу тебя. Сделай!
— Ну, хорошо, — со вздохом согласился лейтенант, — сделаю. Пойдешь сразу со мной. И этот, один человек, — улыбнулся он, — тоже пусть не отстает от нас. Только, пожалуйста, предупреди, чтобы без слез и разных там сцен, а то военком потом с меня такую стружку снимет…
Когда колонну ввели на пристань, Андрей и Таня были уже там.
После команды «стоять вольно, с места не сходить» Андрей шепнул Тане:
— Идите!
Таня вздрогнула и, высоко подняв голову, отчего ее небольшая фигурка сразу показалась выше, быстрым легким шагом подошла к встретившему ее радостным взглядом Василию.
— Пришла, Вася, попрощаться, — сдержанно сказала она.
— Эх! — вполголоса крякнул кто-то стоявший поблизости. — Вот эта, видать, любит — и забор нипочем.
Когда была молода, была девка резва, Через хату по канату прямо к парню лезла, —зачастил скороговоркой нескладный, долговязый парень с торчащими из-под фуражки белесыми вихрами.
Таня вспыхнула.
— Ну, чего замолол, балаболка? — сердито оборвал его чернобородый мужчина. — Видишь, к человеку проститься пришли. Давай-ка, ребята, закурим, — и протянул кисет.
— Вася, я попрощаться пришла, — повторила Таня, глядя ему в глаза, и вдруг порывистым движением кинулась к нему и припала, вложив всю свою душу в эту прощальную ласку.
Отступив на шаг и все так же не отрывая взгляда, Таня вымолвила:
— Ну, вот и все сказала… До свидания, Вася! — И уже громко, так что слышно было всем стоящим вокруг: — За нас не болей. Детей сберегу и тебя дождусь. Возвращайся скорей. Прощай, дорогой мой! — резко повернулась и пошла к воротам.
— Завидная у тебя жена, парень, — сказал Василию бородатый, — подруга жизни!
Вернувшись с пристани домой, Андрей застал Людмилу в слезах.
Она сидела, съежившись, в уголке дивана, нервно покусывая кончик зажатого в руке носового платка, неподвижно глядя прямо перед собой красными, вспухшими от слез глазами.
— Что случилось? — спросил Андрей у матери.
Клавдия Васильевна развела руками.
— Не знаю, сынок. Сама только вошла. Вижу, сидит и плачет. Спросила, о чем. Молчит. Ума не приложу.