На Лене-реке
Шрифт:
На корме гремела задорная «Калинка». Баянист в белой рубахе-косоворотке и небрежно накинутом на плечи пиджаке трудился, не жалея мехов баяна.
Ой, вставала я ранешенько, Умывалася белешенько, —перекрывая звуки баяна, на отчаянно высоких нотах, с привизгом, выводил сильный веселый девичий голос. И обступившие баяниста кольцом девчата и парни, притопывая и хлопая в ладоши, дружно подхватывали:
ОйА в тесном кругу, где, казалось, и повернуться-то негде, перед самым баянистом лихо отплясывала девушка в ярком голубом платье.
— Не могу разглядеть отсюда, что это за плясунья? — спросил Луговой.
— Кажется, это Надя, бывшая моя учетчица, — ответил Андрей. — Узнаю по ухватке. А ведь здорово пляшет? — обратился он к Людмиле.
— Вот именно, здорово, — усмехнулась Людмила.
— Любопытно, кто запевает? — спросила Ревекка Борисовна. — Богатый голос, только необработанный.
— К осени закончим клуб, — сказал Луговой, — развернем самодеятельность. Способной молодежи у нас много! Подберем хорошего руководителя и такой ансамбль песни и пляски сочиним, что небу жарко будет. Если хозяин, — Луговой прищурился в сторону Андрея, — не поскупится, тряхнет своим фондом.
— На хорошее дело и фонд найдется.
— Правильно, — подтвердил Луговой, — так что к Октябрьским праздникам, Людмила Петровна и Ревекка Борисовна, приглашаем на концерт.
— На концерт еще не созданного ансамбля в еще не достроенном клубе, — засмеялась Людмила.
— И создадим и достроим, — уже серьезно сказал Луговой. — Время работает на нас.
На широкой поляне, полого спускавшейся к воде, догорали костры. Молодежь, устав водить хороводы, петь и плясать у костров, прыгать через рвущееся к небу пламя, разбрелась по всему острову, и теперь песни, то задорно-веселые, то задушевно-грустные, доносились со всех сторон.
Вдоль опушки тальниковой рощи выросли шалаши. Кое-кто уже улегся отдыхать, но в глубине многих шалашей искрились огоньки папирос и шли тихие неторопливые беседы.
Андрей устанавливал палатку. Заниматься этим делом одному было несподручно, но Луговой задержался в соседнем шалаше — там разгорелся горячий спор на международную тему, а Людмилу и Ревекку Борисовну так доняли комары, что они забились под еще не натянутую, беспорядочно свисавшую с верхней перекладины палатку и наотрез отказались выйти хотя бы на минуту.
К Андрею подошел Сычев.
— Не раздумали, Андрей Николаевич?
— Что вы, что вы! — воскликнул Андрей. — Жду с нетерпением.
— Коли так, то пора. На утренней зорьке самая неводьба.
— Сейчас, последний угол закреплю, и все.
Из палатки выглянула Людмила.
— Все-таки уходишь, — с упреком сказала она. — Не
— Люся, — вступилась Ревекка Борисовна, — отпусти ты его с миром. Пусть порезвится.
— Но как же мы тут одни? — не соглашалась Людмила.
— Напрасно беспокоитесь, — вступил в разговор Федор Иванович, — натянем палатку, низ колышками к земле пришьем, чтобы и щелки для комара не осталось, и спите на здоровье. А утром к горячей ушице вас поднимем.
— Ты слышишь, Люся, какие вкусные перспективы? — воскликнула Ревекка Борисовна. — Не возражай и спи. Я уже уснула.
Желающих рыбачить набралось более десятка.
— Меня возьмите, — попросился Луговой, — хотя не уверен, сумею ли. Никогда не рыбачил.
— Невелика хитрость, — успокоил Егор Иванович, — дадим веревку в руки, и тяни, сколько силы хватит.
— Ну, силенка-то у него есть, — засмеялся старик Колотухин, — парень гладкий.
— Где будем неводить? — спросил Андрей Сычева, когда все собрались около лодки.
Федор Иванович взглянул на Ынныхарова, ожидая, что тот ответит на вопрос, но старик промолчал.
— Однако на выходе из курьи надо кинуть, — сказал Сычев, — вода убывает, рыба в реку выходит.
Егор Иванович кивнул в знак согласия.
— Ну, кто охочий, садись и греби, — пригласил Федор Иванович, усаживаясь на корму, — а ты, Егор Иванович, проведи народ прямо к тоне.
— Я погребу, — вызвался Андрей.
— Тогда поехали, — сказал Федор Иванович и оттолкнулся веслом от берега.
Егор Иванович взмахнул рукой, приглашая следовать за собою, и скрылся в густой заросли молодого тальника. Луговой кинулся за ним, больше всего опасаясь, как бы не потерять его из виду, за ним гуськом двинулись остальные.
А потеряться в зарослях было нетрудно. Гибкие прутья смыкались за прошедшим сквозь чащу человеком, и Луговой, вглядываясь в едва заметные на сухом песке следы, старался не оторваться от Егора Ивановича. Все его внимание было поглощено этим, и он не сразу уловил слова донесшейся издалека песни, которую пели два голоса — мужской и женский. Но песня была особенная, любимая с детства…
…хло-опцы, конив, Тай лягайте по-очивать, —и она сразу захватила его.
И хотя песня звучала негромко, ясно чувствовалось, что голоса, поющие ее, сильные и чистые, но только поют они где-то далеко-далеко, и смягченные расстоянием звуки в этой предутренней тишине приобретали какую-то особенную прелесть.
А я пийду в сад зеленый, В сад криниченьку копать.Полный сладкой грусти, звенел высокий женский голос, и оттенял его, мягко вторил ему сочный бархатный бас мужчины.