На исходе зимы
Шрифт:
Васицкий подремывал на заднем сиденье газика. В поездку эту отправился он неохотно — во-первых, не хотелось ехать в такую даль, надоело бесконечное мотание по разбитым дорогам. Во-вторых, не хотелось встречаться с Иваном Леонтичем, надоели споры с ним из-за пустяков, надоело, что у старика всегда наготове возражения. Чувствовал он, что Иван Леонтич его за настоящее начальство не признает. Сам Васицкий привык к дисциплине, привык оказывать формальную вежливость начальству и ждал
Тополев сидел рядом с шофером, смотрел на дорогу сквозь ветровое стекло и старался узнать родные места… Иногда он называл вслух лог или поле, и шофер согласно кивал.
А потом вдруг пошли совсем незнакомые места. Вдали темнел лес. Чернели стога прошлогодней соломы.
— Лиса! — радостно вскрикнул Тополев.
— Что? — встрепенулся Васицкий.
— Лиса мышкует, — уже другим тоном, спокойно объяснил Тополев. Около стогов стояла неподвижно, настороженно худая, тощая лиса и спокойно провожала взглядом машину.
«Что это я — „Лиса, лиса!“ — как ребенок», — недовольный собой, думал Тополев.
— «Нет, не усну», — понял Васицкий и, чтобы чем-то занять время, сказал Тополеву:
— Несколько рановато вы к нам едете. Заглянули бы года через два-три. Мы собираемся создать в Берестянке образцовый очаг культуры. Для всего района. Сегодня открываем библиотеку, планируем новый клуб на пятьсот мест, с расчетом, что будут на праздники приезжать и из соседних сел. Широкоэкранное кино. Фойе. Большая сцена. Комнаты для кружковой работы.
— Повезло Берестянке, — сказал Тополев.
— Именно в Берестянке есть объективные условия, — продолжал Васицкий. — Колхоз богатый. Кроме того, в Берестянке хороший секретарь партийной организации. Он во всем идет навстречу и умеет убедить колхозников. Библиотеку, например, построили исключительно на средства колхоза. Сами построили, никто им не помогал. И вообще у нас тут места хорошие. Кстати, почему вы супругу не прихватили?
— Супруга умерла, — отвечал Тополев, смотря вперед на белый горизонт. — Скоро уже год…
— Извините, — сказал Васицкий.
Жена Тополева погибла в автомобильной катастрофе. Поехала на прогулку с друзьями, а в пути на них налетел МАЗ. Илье Николаевичу позвонили, чтоб он приехал в больницу, но к его приезду жена уже умерла. Увидев в мертвецкой что-то обнаженное, бледное, обмотанное окровавленными бинтами, Тополев потерял сознание. Теперь он старался не говорить о ее смерти и даже не думать…
— Это что? Колодлево? — спросил Тополев, привставая, чтобы лучше разглядеть показавшуюся впереди деревню.
— Это Берестянка и есть, — засмеялся шофер.
Тополева поразило и огорчило, что он не узнал родной деревни.
— Останови. Я дальше пешком пройдусь…
Тополевым овладело нервное возбуждение. Все вокруг словно происходило во сне, где реальное мешается с тем, чего никогда не было. Сама улица казалась теснее и уже, хотя она, конечно, осталась прежней. Вот здесь находился колодец с журавлем. Или колодец был дальше? Да, пожалуй, дальше.
Навстречу медленно ехали сани. На санях стулья, ведра, детская ванна с книгами. Рядом, прихрамывая и держа вожжи в руках, шел мужчина. Взгляды их встретились. Мужчина остановил коня. Лицо его показалось странно знакомым. Тополев тоже остановился, всматриваясь.
— Вы не писатель, случаем? — спросил мужчина.
— Александр?
— Илья?
Тополев шагнул вперед, обнял брата, неловко поцеловал его в губы, затем в щеку, пахнущую морозом.
— Рука у тебя, Саня, как железная.
— А как же — к железу привычная…
— Значит, по отцовой линии?
— А как же… Сейчас вот только немного покалечился.
— Что такое?
— Пустяки. Познакомьтесь — моя жена. Екатерина. Катя.
Только теперь Тополев обратил внимание на женщину, которая подошла с цветком, завернутым в скатерть. Лицо ее показалось знакомым. И вдруг он вспомнил, кто она такая. Он уезжал из деревни в кузове грузовой полуторки, и вместе с ним ехал фельдшер и дед девчонки, которая попала под косилку. Она была вся забинтована — и лицо, и руки, и сквозь бинты просачивалась кровь; и девочка, сидя на коленях деда, все валилась назад, ослабевшая от потери крови, все подремывала, а дед будил ее, боясь, что она умрет во сне, тормошил…
— Ты, я вижу, куда-то перебираешься?
— Так ведь у нас радость — квартиру нам дали в бывшей библиотеке.
— С новосельем, значит?
— Цветы замерзнут, — сказала Катя. — Поехали.
Асаня тряхнул вожжами. Лошадь не спеша тронулась.
— Мы считали, вы несколько попозже… Не успели перебраться.
— Называй меня на «ты», — сказал Тополев.
— Отвык.
— За столько-то лет — немудрено, — сказала Катя.
— Позвольте, я понесу…
Тополев взял из рук Кати алоэ.
— Хороший цветок. Его и на раны и внутрь. Очень полезный, — пояснил зачем-то Асаня.
Когда подъехали к старой избе с голубыми ставнями, Тополев вспомнил: да, это библиотека… Отсюда, по сути дела, началась его сознательная жизнь. Этот бывший кулацкий дом — каким он большим и красивым казался когда-то. Теперь он поблек. Все в жизни блекнет: теперь не влекут к себе с прежней силой ни книги, ни женщины, ни далекие края… Мир вокруг тускнеет… В сущности, жизнь очень неинтересная штука.
Подъехала еще одна подвода, и Тополев начал помогать носить вещи.