На игле

Хаймз Честер

В молодости лицо и руки Небесной были черными, однако за пятьдесят лет каждодневного втирания отбеливающего крема заметно посветлели, приобрели цвет свиной кожи. Тощие локти, торчавшие из-под коротких рукавов ночной рубашки, были лиловыми, а пальцы восковыми и такими хрупкими, что казались прозрачными.

В одной руке, отставив как положено мизинец, она держала чашку дымящегося чаю «Сассафрас», а в другой — маленькую изящную пенковую трубку с длинным искривленным мундштуком и резной головкой. Небесная курила марихуану —

мелко толченные корешки конопли — единственный порок, которому она предавалась.

Мизинец сидел рядом, на обитом зеленой кожей табурете, и нервно теребил свои похожие на окорок белые руки.

В тусклом свете стоявшего у постели ночника с розовым абажуром разбитое белесое лицо Мизинца окрасилось в экзотический цвет какого-то неведомого морского чудовища.

— С чего ты взял, что они собираются его прикончить? — спросила Небесная низким, слегка надтреснутым голосом.

— Чтобы заполучить его ферму в Гане, — плаксиво отозвался Мизинец.

— Ферму в Гане! — пренебрежительно хмыкнула она. — Если у Гаса есть ферма в Гане, то у меня — место в раю.

— У него действительно есть ферма. Я сам бумаги видел.

— Даже если у него и есть ферма, во что я ни за что не поверю, как можно заполучить эту ферму, убив его? Объясни мне.

— Да он ведь жене эту ферму завещал.

— Жене! Она такая же его жена, как ты — его сын. Если они его пришьют, ферма перейдет к его родственникам — если таковые найдутся.

— Она — его жена. Честное слово. Я видел свидетельство о браке.

— Все-то ты видел. Ну ладно, убили они его, и что дальше? На ферме ведь они все равно жить не смогут — туда легавые первым делом нагрянут.

Мизинец понял, что номер с фермой не прошел, и решил переменить тактику:

— Не из-за фермы убьют, так из-за денег. Заберут его денежки и смоются.

— Деньги, ты тоже скажешь! Я слишком стара и у меня слишком мало времени, чтобы выслушивать всю эту дребедень. У Гаса в жизни гроша ломаного не было.

— Нет, деньги у него есть. Много денег. — Мизинец отвернулся, голос у него переменился. — Его жена, та, что в Северной Каролине жила, в Файетвилле, умерла и оставила ему большую табачную плантацию. Гас эту плантацию продал и разбогател.

Небесная затянулась, затем, опустив трубку на колени, отпила из чашки и с издевкой посмотрела на Мизинца своими старыми, выцветшими глазами.

— Скажи лучше, зачем ты мне голову дуришь? — заметила она, выпуская из легких дым.

— Я тебе голову не дурю. И не думал даже.

— А чего ж тогда несешь ахинею про какую-то там жену, ферму, про наследство? Ты, видать, не в себе.

— Да это чистая правда, — сказал Мизинец, отводя глаза. — Клянусь.

— Клянется он! Сколько я знаю Гаса, он никогда себя брачными узами не связывал. Если же ты думаешь, что на свете найдется хотя бы одна идиотка, которая оставит ему что-то после своей

смерти, то ты ничего в женщинах не смыслишь.

— Одна вещь у него все-таки есть, — доверительно сообщил Мизинец. — Он взял с меня слово, что я никому не скажу, но что они ищут, я знаю.

Небесная ядовито улыбнулась:

— Чего ж ты тогда сам у него эту вещь не отнимешь, раз она такая ценная? Тебе бы, нищему, она пригодилась, а? — В ее голосе зазвучали иронические нотки.

— Не могу ж я Гаса грабить. Он единственный, кто не причинил мне зла.

— Раз ты так его оберегаешь, забрал бы у него эту вещь — пусть бы они тогда тебя, а не его грабили и убивали.

На лице Мизинца появилось выражение полного отчаяния. Полбу струился пот, в глазах стояли слезы.

— Ты вот сидишь тут и шутишь, — укоризненно проговорил он своим плаксивым голосом, — а его, может, уже и в живых нет.

Небесная медленно поставила чашку на ночной столик, опустила трубку на колени и испытующе посмотрела на альбиноса. Что-то его явно тревожит. И тут, к своему удивлению, она неожиданно поняла, что Мизинец говорит совершенно серьезно.

— А я разве плохо с тобой обращалась? — притворно ласково произнесла она. — Разве я не относилась к тебе как к родному сыну?

— Конечно, мэм, конечно, — с готовностью согласился он. — Но ведь Гас меня приютил, сыном называл.

— Разве я не повторяла тебе, что ты мой единственный наследник? — настаивала она. — Разве я тебе не говорила, что после моей смерти все мое будет твоим?

— Верно, но сейчас-то ты мне не помогаешь.

— У тебя не должно быть от меня никаких секретов. Бог тебя за это накажет.

— Никаких секретов у меня от тебя нет, — плаксивым голосом проговорил Мизинец. Вид у него был затравленный. — Просто я дал слово молчать.

Она подалась вперед и пристально, в упор посмотрела на него своим гипнотическим взглядом:

— Эта вещь в сундуке?

В этот момент ее глаза были похожи на два огненных шара.

— Нет, я ее видел не в сундуке.

— В мешке?

Он почувствовал, что долго сопротивляться не сможет.

— Нет, не в мешке.

— Спрятана в доме?

Он отрицательно покачал головой.

— В чулане?.. Под полом?.. В стене?

От ее жгучего взгляда у него закружилась голова.

— Нет, там тоже нет.

— С собой носит? — догадалась она.

— Да, мэм, в поясе. — Выдерживать на себе ее испепеляющий взгляд он был больше не в силах.

На ее желтом, сморщенном, как чернослив, лице изобразилась глубокая мысль.

— Значит, драгоценности, — заключила она. — Он украл драгоценности. Бриллианты?

Мизинец подался вперед и глубоко вздохнул.

— Это не драгоценности. Это карта, — произнес он. — Карта закопанных в Африке сокровищ.

Ее глаза, казалось, сейчас выскочат из орбит.