На хуторе
Шрифт:
– Гаврилу… – охнула Раиса, округляя глаза.
– Ну да. Сейчас передавали. Мы с Шураней сидим, а по радио гутарят: Гаврилу Тарасова, – продекламировал он, – знатного механизатора. К-капитально. Шурка как зашумит: беги к Раисе, она ничего не знает. Я – рысью. Но видишь, не успел, – огорчился он. – А может, в телевизоре, – спохватился Тимофей Иванович и бросился в другую комнату, включать.
В телевизоре пошипело, потрещало. Раиса впилась глазами, ожидая. Но из тьмы прояснился не Гаврила, а диктор и объявил:
– Сейчас в Москве шесть градусов.
– А-а… с погодой твоей, – заругался Тимофей Иванович. – И здесь опоздали. Значит, теперь надо ждать, – постановил он. – До одиннадцати. Радио включим на всю катушку, откроем двери, сядем на крылец. Нам некуда спешить. Ты постановь, – намекнул он. – За это полагается.
Раиса, словно оглушенная, слушалась во всем: радио включили, открыли дверь, уселись на просторном крыльце при бутылке и закуси.
Какой-то червячок неверия все же точил Раису: Гаврила ничего не говорил, а тут – н'a тебе.
Но, заглушая сомнения, Тимофей Иванович, хватив стаканчик, запел соловьем:
– Повезут его прямо в район, потом в область. Потом будем за него голосовать. Отдадим все как один. Наилучший механизатор. При орденах и почете. Костюм и галстук есть? – между прочим поинтересовался Тимофей Иванович.
– Есть, есть, – поспешно ответила Раиса.
– Потому что придется ехать в Москву, – объявил Тимофей Иванович, выпивая еще стаканчик. – Отведут вам квартиру. Гаврила будет заседать, а ты – по магазинам. Уж кое-что купишь. Моя Шураня говорит…
Речам Тимофея Ивановича не было бы конца. Но тут заурчал трактор. Сам хозяин подъехал ко двору. Счастливая Раиса кинулась встречать дорогого мужа.
– Гаврила! Ты слыхал…
А когда она обернулась, ища своим словам поддержку, на высоком крыльце стояла недопитая бутылка, закуска, а сам Тимофей Иванович был уже далеко.
Он махнул с крыльца, через забор, и заулком кинулся к речке, ненадежную кладь перешел и лишь там, в займище, почувствовал себя в безопасности.
Здесь, над речкой, было совсем тихо. Старинные вербы высились над водой, заслоняя густой куделью солнечный свет и жар, и потому спокойные воды были темны. У берегов мелочно светили чашечки лилий. Голубые и красные стрекозы потрескивали сухими крыльями. Но осень уже пускала желтые кораблики листьев по гладкой воде. По берегам отаву скосили и свезли. В пустых огородах – лишь кое-где россыпь старых коричневых огурцов на посохших плетях.
Поодаль, на Денисовом плесу, склонился над удочками Шаляпин, чернобородый бобыль, первый на хуторе рыбак. Тимофей Иванович подвернул к нему, проверил улов. Три карасика плавали в ведре.
– Н-негусто, – сказал он.
Шаляпин лишь вздохнул.
– А выпить у тебя нет? – поинтересовался Тимофей Иванович.
– Нету, – прогудел Шаляпин. – Алексей Яковлевич заказал рыбы. Обещал постановить.
– Да это… – разочарованно протянул Тимофей Иванович. – Ты это когда поймаешь…
– К обеду должен, – решительно ответил Шаляпин, подсек и выудил еще одного карасика. – Бери удочки, садись.
– Н-нашел дурака, – ответил Тимофей Иванович. – А где гарантия? Она, может, сидит, эта рыбка, поглядывает на тебя, щерится да шиш кажет. Н-нет, нервы не железные. Ты тут гостей никого не видел, отпускников?
Приезжие люди всегда к речке устремлялись, для баловства: искупаться да выпить над водой. Но нынче над речкою никого не было.
Шаляпин выловил еще карасика, но до ведра было далеко и Тимофей Иванович пошел прочь, предупредив:
– Тебе если поставят, меня не забудь. Я где-то здесь, на близу.
Он перебрался через речку, прошел садами и огородами и выбрался на улицу возле дяди Архипа и Рабуновых, у водопроводной колонки. Клавдия Рабунова вышла со двора за водою, первое ведро набрала, склонилась к нему глотнуть водички.
– Запалилась… – засмеялся Тимофей Иванович.
Клавдия ответить не успела, болезненно сморщилась, хватаясь за щеку.
– Зуб, что ли? – спросил Тимофей Иванович.
Клавдия покивала головой, а когда боль сошла, объяснила:
– Цельный месяц мучаюсь. Коронки спали. Надо бы в район, а когда… Там в день не управишься, сроду очередюка. Хозяйство не кинешь… – пожаловалась она.
Тимофей Иванович раздумывал недолго.
– Какие коронки? – спросил он. – А ну, открой рот, закрой глаза.
Клавдия послушно открыла рот и показала те зубы, с которых коронки снялись.
– А где они, коронки? Не потеряла? Пойдем поглядим?
Он подхватил ведра и направился во двор. Клавдия вынесла коронки, показала. Тимофей Иванович повертел их, прикинул и сказал:
– Это можно все сделать. К-капитально. На месте.
Клавдия глядела недоверчиво.
– Чего глядишь? Я по этому делу в армии три года, при санчасти. Только что операции не делал.
– Правда? А не испортишь? – нерешительно спросила Клавдия.
Ненадежный был человек Тимофей Иванович, все это знали, но, с другой стороны, уж очень хотелось легкой помощи.
– Дура! – обрезал ее сомнения Тимофей Иванович. – Всю жизнь спасибо будешь говорить. Сейчас поставим, к-ка-питально, и выдадим замуж.
Так тверд был Тимофей Иванович, что нельзя было ему не поверить. «Видно, и впрямь может», – подумалось Клавдии.
И Тимофей Иванович уже искал инструмент и занимался делом. Конечно, ни в каких даже санитарах он не ходил, но самому ему однажды коронки ставили. Этого было вполне достаточно.
Он прочистил коронки шилом, убрал остатки раствора, тройным одеколоном их промыл, подбадривая себя: «Поставим… Цемент надо развести, и пойдет. А может, клею взять у деда Архипа». Имелся у деда Архипа хороший клей, из города привезенный, в желтом иностранном тюбике.
– Все надо делать к-капитально, а не скрозь пальцы, – приговаривал он, гоняя Клавдию за ватой да бинтом. – Воды принеси. К-конечно, кипяченой. В медицине соображать надо.
Размыслив, Тимофей Иванович решил ставить коронки на клей: «Кость клеит, железо клеит – пойдет».