На грани

Дюнан Сара

— Ну а дети? — спросила она, хоть и знала совершенно точно, что детей у этого человека не было.

— Дети? Нет, детей не было. — Он помолчал. — Она не могла рожать.

— Простите.

Он пожал плечами.

— Это не было трагедией. Нам всегда было достаточно друг друга.

Она представила себе нечто в духе Миллза и Буна в их итальянском варианте. Картинка получилась расплывчатой и неубедительной. Вот они поднимаются наверх по элегантной своей лестнице после долгого дня, наполненного кропотливыми трудами по обустройству согласно принципу «сделай сам», но одетые элегантно

и изысканно. Рука его шутливо тянется к молнии на спине ее красного платья, молния расстегивается, и море красного шелка расступается, обнажая белоснежную твердыню суши, которая вот-вот будет завоевана и покорена. Нет, что за банальщина, а кроме того, он, похоже, из тех мужчин, которые, прежде чем лечь в постель, аккуратно складывают и развешивают свою одежду. Представить дальнейшее ей было трудно — на экране воображения начинали мелькать помехи. Настораживало и другое — в мужчине этом не чувствовалось сексуальности, по крайней мере в его отношении к ней. Это могло быть следствием перенесенных им страданий — словно все жизненные соки в нем вылились слезами. Но почему так случилось — теперь не важно. Так или иначе, в нем ощущалась лишь чувствительность, назойливая и липкая, как след семенной жидкости онаниста. Женщина на фотографиях тут исключалась бы также.

— Это все вы снимали? — спросила она, чтобы отвлечься от преследующей ее картины.

Он кивнул.

— Вы профессионально этим занимаетесь? Он пожал плечами.

— Иногда. А больше для удовольствия.

— Вы и теперь еще работаете?

— Да, конечно, — сказал он. — У меня множество дел.

Было ясно, что он ее не понял, но она ничего ему не сказала. В комнате все еще витал, разделяя их, призрак этой женщины.

— Она очень фотогенична. Сколько лет ей было, когда она умерла?

— Тридцать шесть. А эти фотографии я снимал незадолго до ее смерти.

У вас и другие ее фотографии есть?

Да.

— И много?

Он пожал плечами, словно затрудняясь ответить.

— Вы их храните вот как эти, развешанными в других комнатах?

Он кивнул. Не в тех ли они комнатах, за закрытыми дверями? Дом, превращенный в музей. Неудивительно, что ему так трудно забыть ее.

— Вы хороший фотограф. — Она помолчала. — Но вам, должно быть, мучительно постоянно видеть перед собой ее лицо.

Он не сразу нашелся с ответом.

— Было бы хуже его не видеть. Ну что на это скажешь?

— А можно мне и другие ее фотографии посмотреть? — Вопрос повис в воздухе. Вопреки бедственному своему положению, он был не из тех, кого можно торопить.

— Ну, может, как-нибудь в другой раз. Завтра и послезавтра, подумала она. Другого времени у тебя не будет, помнишь? Так вот чем они, возможно, займутся в оставшееся время. Станут ворошить прошлое, болтая по-английски и любуясь фотографиями покойной.

Они помолчали в неожиданно воцарившейся в комнате атмосфере спокойствия, умиротворения. При свете свечей он выглядел лучше — казалось, он почти расслабился, сбросил груз напряжения. Она сделала еще глоток вина. Даже после выпитого полбокала вино начинало чувствоваться — ударяло в голову, бурлило в животе. Одна из свечей у противоположной стены мигала, задуваемая

сквозняком из щели в окне. Может быть, и здесь окно открывается, как и у нее в комнате, лишь чуть-чуть? Не важно! Все равно она выберется отсюда, очутится в глухом безлюдном месте без денег и паспорта. Но не сегодня, подумала она. Сегодня я слишком устала, и ему надо дать расслабиться, почувствовать себя увереннее со мной, а мне надо выспаться одной.

Ей вспомнилась комната наверху, вспомнились замок на двери и то, что никакой стул ей не поможет, если он вздумает войти. Но пока что он этого не сделал, хотя возможностей у него было предостаточно. Она опять представила себе, как складывает он свою одежду. Но может быть, не все педанты педантичны так же и в сексе? Может быть, педант он лишь в работе с фотокамерой. Она представила себе, сколько раз он щелкал свою умершую супругу. Эту Паолу, сколько часов проводил он, поглаживая ее лицо, касаясь пальцами ее тела, щупая ее изображения в проявочной ванночке.

Конечно, вот откуда этот запах. Теперь она это поняла. Это был запах темной комнаты, где он проявлял фотографии, затхлый, душный запах, запах химикатов — проявителей, фиксажей. Он все еще не оставил этого времяпрепровождения, превращая негативы в ее портреты. Но если есть у него возможность бесконечно, вновь и вновь воскрешать жену, зачем понадобилось ему общество ее слабого подобия? Опять-таки несообразность, очередная нелепость, бессмыслица. Слишком много вокруг нелепостей. И опять она ощутила страх. Она поставила бокал на пол.

— Мне хочется подняться наверх. Я не очень хорошо себя чувствую. От вина немножко замутило. — Он не сразу ответил, словно взвешивал ее слова, определяя, что важнее — ее нездоровье или условия их договора. Показалось ли ей это или на самом деле, в комнату опять вползла напряженность, вползла, пролилась, затопила все, словно кто-то отвернул кран. — Думаю, это последствия отравления сказываются. Завтра все пройдет, — осторожно проговорила она.

— Конечно. — Он встал. — Я понимаю. Я провожу вас наверх. О, совсем забыл, сперва я должен сделать вам один подарок.

Наклонившись, он сунул руку под большую диванную подушку и вытащил оттуда маленький сверток в серебряной бумаге.

Она опасливо взяла его в руки.

— Разверните его. Это поможет вам заснуть. Она вдруг испугалась, что подарок окажется неприличным — какой-нибудь интимный предмет из их прошлого, которое ей теперь предстоит с ними разделить. Вспомнился лак для ногтей и гардероб с чистыми, отутюженными нарядами. Господи, только бы не белье, подумала она.

— Разверните. Пожалуйста.

Она осторожно надорвала клейкую ленту и стала разворачивать бумагу. Под мягкой прокладкой внизу пальцы нащупали острое ребро какого-то предмета. Прикосновение что-то напомнило, включив механизм памяти, и внезапно она поняла. Она быстро разорвала остатки прокладки, и на колени ей вывалилась деревянная лошадка Лили — лошадка лежала боком, задрав вверх переднюю ногу.

— Видите, — сказал он. — Теперь вы поверите тому, что я сказал. Через несколько дней вы будете дома и сможете вручить это дочери. Как будто вы сами это для нее купили.